Моя борьба. Книга четвертая. Юность - Кнаусгор Карл Уве - Страница 12

Тогда мне и пришла в голову идея отправиться сюда. Мы сидели на веранде – папа без футболки, коричневый, как орех, с бутылкой пива в одной руке и сигаретой в другой, и я с болтающейся в ухе серьгой в виде креста и темных очках, когда папа спросил, чем я собираюсь заниматься осенью. Смотрел он при этом куда угодно, но не на меня, а голос у него звучал устало и равнодушно, от пива, которое он успел выпить с того момента, как я пришел, язык у него слегка заплетался, поэтому отвечал я тоже с безразличием, хотя в сердце и кольнуло, – я лишь пожал плечами и сказал, что, по крайней мере, учиться точно не стану и в армию не пойду. Найду где-нибудь работу, – так я сказал. В больнице какой-нибудь.

Отец выпрямился и затушил окурок в большой стоящей между нами пепельнице. В воздухе висела цветочная пыльца, повсюду жужжали осы и шмели. Как насчет поработать учителем, спросил он и тяжело откинулся на спинку стула. Наверное, с прошлого раза, когда мы с ним виделись, он прибавил килограммов двадцать. В Северной Норвегии, сказал он, тебя с руками оторвут, ага. Если гимназию окончил – считай, они тебя уже на работу приняли. Может, и так, ответил я, подумаю. Да, подумай, сказал он, пива если захочешь, – знаешь, где ящик стоит. Отчего бы и нет, и я прошел в гостиную, темную, как яма, после уличного солнца, а оттуда – на кухню, где сидела Унни и читала газету. Она улыбнулась мне. На ней были шорты цвета хаки и просторная серая майка. Я возьму еще пива, сказал я. Бери, ответила она, сейчас каникулы. Ага, сказал я, а открывашка тут есть? Да, на столе лежит, сказала она, ты есть хочешь? Не особо. Уж очень жарко. Но ты же у нас на ночь останешься, поинтересовалась она. Да, подтвердил я. Тогда попозже поешь, сказала она. Я запрокинул голову и сделал большой глоток пива. Надо бы в саду поработать, продолжала она, но уж больно жарко. Ага, согласился я. И живот, сказала она, мешает. Ага, сказал я, само собой. Не хочешь на озеро пойти искупаться? Там, похоже, сегодня полно народа. Я покачал головой. Она улыбнулась, я тоже улыбнулся и пошел обратно к отцу. А, взял все-таки, сказал он. Да, – я опять уселся напротив. В прежние времена он бы пошел копаться в саду. А если не пошел бы, то следил за происходящим вокруг и все подмечал, будь то хоть остановившаяся неподалеку машина, водитель которой опустил стекло и выглянул наружу. Но все это осталось в прошлом. В его взгляде сквозило равнодушие, безразличие. Впрочем, не только: когда я посмотрел на него и наши взгляды встретились, то понял, что папа по-прежнему рядом и та жесткость и холодность, рядом с которой я рос и которой по-прежнему боялся, никуда не делась.

Он наклонился вперед и, поставив пустую бутылку на пол, взял еще одну и поддел крышку висевшей на связке ключей открывашкой. Отец всегда приносил себе по три-четыре бутылки разом, чтобы, как он говорил, не мотаться то и дело на кухню. Он поднес бутылку к губам и сделал несколько глотков. Ну да… – проговорил он, – хорошо сейчас, солнечно. Да, согласился я. По крайней мере, я загорел, добавил он. Да, согласился я, я тоже. О, слушай, он с шумом выдохнул, мы же солярий купили. Наверху стоит. Когда на улице все время темно, очень спасает. Да, ответил я, я его видел – там, наверху. Да, точно, он снова отхлебнул пива, поставил пустую бутылку рядом с предыдущей, свернул самокрутку, закурил и открыл еще одну бутылку. Ты во сколько ужинать собираешься? Мне все равно, ответил я, решайте сами. Да, в такую жару и есть не хочется, – он взял со стола несколько газетных листов. Я положил руку на перила и посмотрел вниз. Лужайка перед верандой была выжженной, не зеленой, а желто-коричневой. На серой дороге не было ни души. Неподалеку виднелась пыльная, усыпанная гравием площадка, за ней – несколько деревьев, а дальше снова стены и крыши домов. Знакомых у них тут не было, ни по соседству, ни в городке. Высоко в голубом небе показался маленький винтовой самолетик. В гостиной послышались тяжелые шаги Унни. Опять на шоссе Е-18 лобовое столкновение, сказал папа, легковушка с фурой столкнулись. Да? – откликнулся я. Почти любая авария – это скрытое самоубийство, сказал он, они просто въезжают в фуру или в скалу. И никто не знает, нарочно они это или нет. А так им и не стыдно получается. Думаешь? – спросил я. Разумеется, ответил он, и эффективно. Слегка руль выкрутил – и через пару секунды ты мертвец, – он показал мне газету, – шансов выжить не особо много, а? На снимке был изображен смятый в лепешку автомобиль. Это точно, – я встал, спустился по лестнице и прошел в туалет, где уселся на унитаз. Я слегка перебрал. Снова встав, я умылся холодной водой. Спустил воду – на всякий случай, вдруг кто-то прислушивался. Когда я вернулся на веранду, отец уже отложил газету в сторону и теперь сидел, положив локоть на перила, и я подумал, что он так же водит летом машину – опускает стекло и кладет на него локоть. Сколько же ему лет, подумал я и попробовал подсчитать. В мае будет сорок три. Я вспомнил его дни рождения – как мы всегда дарили ему один и тот же зеленый лосьон после бритья «Меннен» и я вечно ломал голову, что папа с ним будет делать, у него же борода. Я улыбнулся. Папа поднялся и, покачнувшись, на миг замер, чтобы не потерять равновесие. А потом обычным своим широким шагом двинулся в гостиную, поддернув шорты сзади.

После той нашей встречи мне все сильнее хотелось поехать учительствовать в Северную Норвегию. У этой затеи одни сплошные преимущества. 1) Я поселюсь очень, очень далеко от всех знакомых и буду полностью свободен. 2) У меня будет приличная работа и собственные деньги. 3) Я смогу писать.

И вот я здесь, подумал я и снова посмотрел на страницу лежащей передо мной книги. В конце маленького, ведущего в учительскую коридора, где располагались оба наши туалета, показалась Туриль. Она улыбнулась, но ничего не сказала, а лишь наклонилась и достала со своей полки папку.

– Здорово быть учителем! – сказал я.

– Ты погоди пока… – она коротко улыбнулась и опять скрылась за дверью.

За окном по двору шел Нильс Эрик со своими учениками. Пять лет назад мне было столько же лет, сколько им сейчас. А через пять лет мне будет столько же, сколько ему.

О, тогда я заживу. Я поселюсь где-нибудь в большом городе, буду писать, пить и жить. И девушка у меня будет красивая, стройная и гибкая, с темными глазами и большой грудью.

Я встал и прошел в учительскую, приподнял большой термос и слегка встряхнул его. Термос был пустой, и я налил в кофеварку воды, положил сверху фильтр, отмерил пять ложек и запустил оркестр – булькающий, фыркающий и кашляющий, подмигивающий красным глазом и медленно выплевывающий в прозрачный кувшин черную жидкость.

– Как у тебя, пока все хорошо? – послышалось подозрительно близко.

Я обернулся. За моей спиной стоял Ричард – он пристально вглядывался в меня и широко улыбался. Как это он, интересно, научился бесшумно ходить по школе?

– Да, можно сказать и так, – я кивнул, – тут интересно.

– Это верно, – согласился он, – учитель – профессия отличная и непростая. К тому же ответственная, это важно.

Зачем он это сказал? Ему что, показалось, будто именно это мне сейчас и надо услышать? И если так, то почему? Я выгляжу безответственным?

– Угу, – ответил я, – у меня отец учитель. Тоже на севере, но еще дальше.

– Вон оно как! – удивился Ричард, – он что, сам с севера?

– Не-а. Ради налогового вычета поехал.

Ричард рассмеялся.

– Кофе будешь? – предложил я, – скоро сварится.

– Ты давай налей-ка в термос, а я попозже выпью.

И он исчез – так же бесшумно, как появился. Даже не знаю, что мне меньше понравилось – «налей-ка» или «ты давай». И то, и другое звучало чересчур покровительственно. Если мне всего восемнадцать, это же не значит, что ему со мной позволено обращаться как со школьником? Я такой же сотрудник, как и он.

Вскоре урок закончился, прозвенел звонок, и в учительской, один за другим, перекидываясь короткими фразами, стали появляться учителя. Я поставил термос на стол и с чашкой в руках встал возле окна. Ученики уже бегали по двору. Я попытался сопоставить их лица с именами, но вспомнил лишь Кая Руала, мальчика из седьмого класса, возможно, потому, что проникся к нему симпатией, потому, что меня зацепило упрямство в его глазах, которое временами сменялось интересом и даже воодушевлением. И, разумеется, я узнал Лив, красотку-девятиклассницу. В бежевом анораке, синих джинсах и серых стоптанных кроссовках, она стояла возле стены, сунув руки в задние карманы, жевала жвачку и поправляла растрепавшиеся от ветра волосы. И Стиан – он тоже стоял там – руки в карманах, ноги расставлены – и болтал со своим долговязым приятелем.