Уплывающий сад - Финк Ида - Страница 41

Он вынул из кармана телеграмму и протянул ей, ни слова не говоря. Прочитала, положила на стол. Он не взял листок обратно.

— Ну да, месяц назад я снова писала в Красный Крест, до сих пор надеюсь, что кто-то из близких отзовется… Но зачем же вы поехали так, наугад… Надо было сначала проверить, а не как бабочка на огонь…

«Как я мог сомневаться?» — подумал он. То же имя, та же фамилия. И сын.

А вслух сказал:

— Еще раз — примите мои глубочайшие извинения, я пойду…

* * *

Он возвращался в городок. Шел с трудом, тяжело шагая, словно силы покинули его. Все у меня болит, думал он. Какая тупая боль… Было уже темно, улицы вымерли, только Wirtschaft, в которой он недавно спрашивал дорогу, стояла на площади, сияя огнями. Он испугался, что не хватит сил перейти через площадь. Остановился, облокотился о каменную облицовку колодца. Снова подумал: какая боль, какая тупая боль…

Из глубины темной площади выбежала молодая женщина в светлом платье, она легко пробежала — совсем рядом, близко-близко — и скрылась в темноте. Сердце резко заколотилось, он прижал руку, чтобы успокоить, и стоял так с рукой на груди и ждал. Вернись, звал он. Как когда-то…

В Wirtschaft не было ни души. Буфетчица с алыми ногтями читала книгу, радио молчало. Он рухнул на лавку и, закрыв лицо руками, замер. Немка, не дожидаясь заказа, поставила перед ним полную кружку. Он выпил жадно, не отрываясь, до дна.

— Sie fahren weg?[98] — спросила она, когда он расплачивался за пиво. — Жаль, здесь так красиво, так живописно… Теперь снова будут приезжать туристы, наши виноградники славятся на всю страну… Wein, Weib und Gesang…[99]

Он посмотрел на нее — она испугалась его взгляда, отступила на шаг. Ночь была холодная. К станции он подошел в тот момент, когда поднялось вверх зеленое крыло семафора. Сел в поезд, не зная, куда едет, и занял место у окна, за которым была густая, непроглядная тьма.

Сестра Хенрика

Siostra Henryka

Пер. Д. Вирен

Час назад я приехала в город, большой, богатый и совершенно мне чужой, четыре часа назад положила телефонную трубку в маленьком мотеле высоко в горах, в заштатной местности с заштатным ледником, обычно покрытым туманами, которые чересчур охотно сгущаются над деревней, в глубокой и узкой котловине. Две недели я аккуратно обходила стороной черный аппарат с рычагом, стоящий на буфете в компании бутылок сидра, но сегодня, накануне возвращения — а это путь через множество границ, — дала слабину: пальцы дрожали, застревая в отверстиях диска, голос дрожал, когда я произносила фамилию. Мы обе носим одну и ту же.

Почему я не сказала: приезжайте в С., три часа на поезде, здесь только один мотель, да и тот пустует, владельца зовут Мишель, из окон столовой виден заштатный ледник, укрытый туманами или тучей, печальная деревня в зажиточной стране, не слишком популярная, туристические автобусы останавливаются лишь на минуту, путешественники бросают взгляд на едва различимую горную вершину, опрокидывают по стаканчику сидра и едут дальше, в другие, яркие, веселые городки, ведь здесь таковых не счесть. Меня тоже привез автобус, день был дождливый, на ледник никакого намека, — я осталась. Мишель заботился обо мне, я была его единственным постояльцем, плохо спала, мне не давал покоя факт вашего присутствия в городе в трех часах езды отсюда на поезде, подозреваю, что только поэтому я выбрала эту страну, о нет, нет, не из-за вас, из-за Хенрика.

Приезжайте сюда, так надо было сказать, сядем на лавку под окном, за большой, несуразный крестьянский стол — ну конечно, конечно же, ассоциации: последние недели нашей совместной жизни прошли в деревне.

— Нет, лучше в городе, в кафе…

Мишель внимательно посмотрел на меня — неужели я закричала?

— Только в каком-нибудь маленьком, на отшибе.

— Что значит «на отшибе»? — спросила она.

— Чтобы было тихо и мало народу.

— Ладно, в кафе «Бель» на берегу озера, в это время года там пусто, только как я вас узнаю?

Смех застрял у меня в горле, но я сдержалась, чтобы не сказать: вы же были близнецами.

— У меня в руках будут фиалки, — ответила я и поспешно добавила: — Значит, в восемь. — Положила трубку, но не отошла от телефона, размышляя: может, перезвонить и все отменить?

— Çа va bien, Madame?[100] — спросил Мишель. Он не понял из разговора ни слова, но почувствовал: что-то не так… Да и к чему все это? Спустя столько лет…

Я села у окна, детская экскурсия (все в капюшонах) шла на вокзал, моросило. Попросила стакан горячего молока. Çа va mieux?[101] В этой части страны говорят по-французски, надо было встретиться с сестрой Хенрика здесь, язык тоже играет в нашей встрече определенную роль. Sie wünschen bitte?[102] — спросит официант в «Бель». Sie wünschen? Hände hoch, du Sauhund, du Dreck, zweimal Kaffe bitte[103]. Аромат эспрессо, кричащие неоновые рекламы, вилочка, ковыряющая пирожное… смешно.

Город светлый, я иду в вечерней толпе по главной улице, прямой и широкой. И здесь накрапывает дождь, над городом колышутся, прижимаясь друг к другу, парашюты зонтов на тонких ручках — разноцветное нейлоновое небо, над ним раскинулись кроны деревьев, а еще выше — второе небо, настоящее, серое и пасмурное. В конце улицы будет озеро, я знаю, посмотрела по карте. Вот бы свернуть в одну из поперечных улочек, уводящих в глубь Старого города, где патрицианские дома на берегу речного канала украшает макияж прожекторов… Зачем я позвонила? Мы вправе требовать от вас подробностей, уж это, по крайней мере, нам причитается теперь, когда… Я рвала на кусочки все письма, напрасно, память сохранила каждое слово, как напрасно я тогда старалась и бежала, ведь я существую, живу. Я миновала уже три цветочных магазина, наполненных смесью запахов, смесью красок и напоминающих алтари; проходя мимо, прикрывала глаза, потом намеренно замедляла шаг, чтобы отсрочить встречу со следующим; дождь перестал, нейлоновое небо исчезло, превратилось в разноцветные сабельки, висящие на запястьях; в четвертый магазин я зашла и, стоя на пороге, спросила. Увы, gnädige Frau[104], фиалок нет, их время давно прошло, продавщица в облегающем черном платье подала мне букет роз и услужливую улыбку. Разве обязательно нужны фиалки? Нет, говорила я себе, продолжая путь, их время давно прошло, они росли под окном нашей спальни, под окном, которое… В первой встречной аптеке я проглотила лекарство, только бы уже все было позади, но как я ей скажу, и скажу ли вообще? Мы перебрались в деревню, Хенрик работал в лесничестве, загорел, никто никогда не спрашивал его, кто он и откуда, лишь однажды в воскресенье, через два месяца после переезда, однажды в воскресенье, ранним утром, когда мы еще спали… Зеленый свет, я пересекаю проезжую часть, перехожу на другую сторону улицы, это ничего не изменит, везде меня ждет одно и то же, по эту ли, по ту ли сторону, это ничего не изменит, видимость побега, который невозможен. Уже смеркается, скоро восемь, время не остановить, но управлять своими шагами можно, почему же я иду прямо, почему средь вечерней толпы направляюсь к озеру? Воздуха становится больше, улица расширяется, ощущается близость воды… как вдруг мы услышали, что в дверь колотят, домик затрясся, а картина — приморский пейзаж с чайкой и дюнами — упала со стены (я всегда смеялась, когда говорили: остерегайся падающих картин), стекло разбилось вдребезги, короткая пауза, и снова заколотили, наш жалкий домик дрожал. Хенрик вскочил…

Bitte zwei…[105] Два букетика фиалок, брошу их в озеро, запах какой-то затхлый, их время давно прошло, они такие маленькие и неказистые.

…вскочил с кровати развел руки в стороны что это он подумала я открыл ставни дневной свет залил комнату на полу стеклышки морского пейзажа выпрыгнул в окно…