Слепой. Глобальный проект - Воронин Андрей - Страница 2

В свое время, будучи еще физиологом-аспирантом, он получил грант правительства на разработку уникального лекарственного препарата. Исследование было трудным, можно даже сказать, мучительным, гораздо более долгим, чем планировалось. Оно «свернуло» с намеченной в рабочей гипотезе колеи и «покатилось» в сторону разработки молекулярных субстанций, приравниваемых к биологическому оружию. Образец был произведен и испытан на домашних свиньях. Полученный эффект превзошел все ожидания, посыпались заказы, предприимчивые министерские чинуши продавали места в очереди на право быть ведущим производителем. Скептики сомневались в истинности заявленного результата и занимались откровенным его шельмованием в научной и околонаучной прессе. Но воюющие страны и богатые террористические группировки хотели приобрести любые, пусть даже опытные образцы, минуя главного посредника – государство.

Оружие XXI века – генное и молекулярное. Результат его воздействия – смерть, инвалидность, нервные и психические расстройства, умственная отсталость, бесплодие. Это оружие способно целенаправленно и эффективно истреблять живую силу потенциального противника.

Кроме того, биологические агенты, полученные при работе со стволовыми клетками, могут восстанавливать или увеличивать жизнестойкость военных, бойцов спецназа. И вот боевой биологический агент, устойчивый, эпидемичный, легко передающийся и трудно выявляемый, и «зародился» в недрах лаборатории Белы Меснера. Специально модифицированный, он мог бы избавить Африку от опустошающих налетов саранчи, Америку – от пожирающих ее термитов, трюмы сухогрузов с зерном – от полчищ крыс. Еще несколько лет подвижнического труда и немного денег… Но незавершенная работа оказалась дороже, потенциальных покупателей не волновали судьбы голодающей Африки.

Возмужавшее дарование, оторвавшись от колб и реторт, крыс, хомяков, морских свинок и домашних свиней, неожиданно обнаружило, что можно жить богаче, веселей и легче… Оно умело исследовать, наблюдать, сопоставлять и экспериментировать, но совсем не умело торговаться и блюсти интересы родины. Кроме того, наивно полагало, что имеет право распоряжаться результатами многолетней работы себя и своей небольшой команды, то есть публиковать результаты экспериментов в престижных гонорарных изданиях. Его вызвал один начальник, другой, – дарование проявило недюжинное упрямство и редкую несговорчивость. Статуса секретности эта лаборатория не имела, значит, ее руководитель никаких специальных бумаг не подписывал, особых обязательств перед силовыми ведомствами не имел. У Белы не было семьи, чтобы ею шантажировать, нелегальных доходов, чтобы изъять, фанатичных убеждений, чтобы их использовать. Только жизнь…

Ее и решили взять без ведома ее обладателя. Убить Меснера должен был Глеб Сиверов, агент по кличке Слепой.

Глава 3

Сиверов возвращался из Прибалтики, где охранял одного из руководителей таможенного ведомства, прибывшего в Юрмалу для подписания взаимодоговоренностей, улучшающих условия транзита российских товаров особого толка через Латвию. Поскольку подписание договора означало потерю барышей многими теневиками, охрану усилили профессионалами-одиночками. Возможные покушения до подписания были предотвращены, после подписания не имели смысла. Сиверов был свободен с того момента, как главный таможенник страны прочертил одну за другой две размашистых загогулины на тисненых бумагах, заполненных длинным перечнем условий, названий населенных пунктов, описаний форсмажорных обстоятельств.

Уезжая, Глеб обещал жене, что вернется скоро. Называть точные даты, во-первых, было нельзя, во-вторых – не честно. Ведь во время работы не принадлежишь себе. В этот раз все складывалось удачно: еще полсуток – и он дома, как всегда – с подарками. Глеб понимал, что дарить прибалтийский янтарь – банально, но во всех рассыпанных вдоль трассы кафе и гостиницах были изумительные ювелирные прилавки. Удивительная по стилю и форме брошь в виде букета желтых тюльпанов на серебряных стеблях стоила совсем дешево. Вернее – совсем дешево для истинного произведения искусства, хотя была самым дорогим ювелирным украшением из множества других, красиво разложенных на синем бархате. Живой, солнечный цвет камня идеально гармонировал со строгим черненым металлом, объединившись в порывистую, стрельчатую композицию. Не покидало впечатление, что на листьях и лепестках не высохла роса.

– Покажите мне это – попросил Слепой немолодую тонколицую хозяйку. Та благосклонно улыбнулась, одобрительно кивнула и сняла с шеи цепочку с маленьким ключиком. Отперев крышку витрины, дама взяла брошь в руку и приложила к мягкому узлу, которым была завязана белая шаль у нее на груди. Брошь заиграла, богато украсив обычное вязаное полотно.

– Беру.

Через минуту уложенное в бархатный мешочек серебряное украшение отправилось во внутренний карман его куртки, а разрумянившаяся продавщица предложила гостю чашечку кофе за счет заведения. В холле была оборудована барная стойка, и там, в чистом раскаленном песке, дремали две медные джезвы.

– У нас по старинке, хотя наверху есть машина для эспрессо. Как желаете?

Он заказал по-турецки, двойной без сахара. Через несколько минут женщина выставила на дубовую столешницу две тонких чашки рижского фарфора, одну – себе, другую – Глебу.

– Замечательная покупка, – произнесла она, – но мне жаль, что теперь ее не будет в витрине. Я ее любила. И мастера, который ее сделал – тоже.

– Ваш муж? – поинтересовался Глеб.

– Сын, – ответила латышка. – Он умер.

– Простите, – пробормотал Сиверов, ему не хотелось грустить и притворяться тоже не хотелось, и он поспешил допить кофе.

– Я очень рада, что его искусство расходится по всему миру. Знаете, мальчик был инвалид, и по всем медицинским прогнозам прожил непростительно долго – почти сорок лет. Он не знал женщин, но они носят его серьги, броши, ожерелья. Моя дочь, его сестра, утверждает, что это высшая справедливость – если не он сам, то его творения касаются женских тел. Мы с ней тоже носим его кольца – вот эти.

На дубовую стойку легла узкая ладонь, украшенная ажурным клубком серебряных нитей, в которых словно запутались маленькие янтарные солнышки.

– Потрясающе, – искренне восхитился Сиверов и вспомнил про Анечку – ведь уже совсем взрослая, примеряет Иринины шляпки перед зеркалом, прячет от него всякие женские штучки.

– Знаете, я бы и для дочери что-нибудь выбрал, лучше – брошь или подвеску, с кольцом ведь можно не угадать размер.

– А она похожа на вас? – дама пристально разглядывала его лицо.

– Да, похожа, – почему-то согласился Глеб, хотя Аннушка, взрослея, все больше становилась похожа на Ирину.

– Девушке подойдет вот это – на прилавок легло колье в виде толстой граненой цепи, с которой, чередуясь, свисали плоские кружочки желто-коричневого и зеленовато-серого янтаря. Каждая янтарная пластинка была в тонкой, словно взлохмаченной проволочной оправе, резко контрастирующей со строгими звеньями, прилегающими к шее.

– Отлично, беру! – обрадовался Глеб. – И футляр к нему, вот этот. Какой прекрасный мастер – ваш сын!

Глеб хотел сказать «был», но вовремя спохватился.

– Это не сын. Это дочь. Знаете, я Бога за все благодарю. Но особенно за то, что дал мне двоих детей. Я, родив инвалида, больше детей не хотела – боялась. А сын, именно сын, подслушав наш с мужем разговор, вмешался и настоял. Теперь, когда его нет, я понимаю, как он любил меня, как боялся оставить одну…

Дальняя дверь скрипнула, и на свет выехала девушка в инвалидной коляске. Ноги ее были укрыты такой же, как у матери, шалью, плечи неестественно, неодинаково приподняты, как при тяжелой форме кривошеи, красные, узловатые пальцы цеплялись за высокие колеса. На правом безымянном поблескивало кольцо.

Сиверов попрощался с латышкой, кивнул ее дочери и быстро зашагал к стоянке. Он гнал машину по скользкому шоссе и думал о той самой высшей справедливости, которая сделала творения талантливого мастера желанными и для пуританок, и для развратниц. И о том, что за все в жизни приходится платить. Двое здоровых, умных, красивых детей – огромный подарок судьбы, и чем она уравновесит это счастье?