Слепой. Проект «Ванга» - Воронин Андрей - Страница 12

Электричка бодро стучала колесами по стыкам, за окном зеленели уже слегка тронутые первой осенней позолотой неброские подмосковные пейзажи – перелески, березовые рощи, пригородные пассажирские платформы, домики путевых обходчиков. Утро выдалось серенькое, пасмурное, хотя дождя не было. В низинах еще стоял холодный ночной туман; слева за рябым от пыли оконным стеклом под размеренные вспышки красных огней и назойливое дребезжание звонка промелькнул переезд с опущенным шлагбаумом и терпеливо замершим перед этой преградой стареньким грузовиком. Под насыпью паслась рыжая лошадь; молодой человек увидел ее, но не сразу вспомнил, как называется это красивое крупное животное с грустными глазами. Потом вспомнил, что это именно лошадь, а не корова; слово «корова» поначалу показалось ему пустым, хотя и смутно знакомым звуком, а затем память услужливо подсунула зрительный образ, и человек мысленно согласился: да, это вот она и есть – корова…

«Да, – подумал молодой человек, скользя равнодушным взглядом по неброским придорожным красотам, – что-то с памятью… Чего-то я не того вчера выпил. Насобачились водку из стеклоочистителя делать, черти! Так ведь и ноги протянуть недолго!»

Впрочем, данное рассуждение показалось ему довольно спорным. Можно не помнить, что ты делал после того, как выпил лишнего, но сам процесс употребления спиртного – по крайней мере, самое его начало, – обычно запоминается неплохо. Он же не помнил ничего – где, что, с кем и при каких обстоятельствах пил; он не помнил даже, пил ли вообще. Это тоже показалось ему странным: алкогольная амнезия – это такая штука, которую ни с чем не спутаешь, да и сопровождается она, как правило, целым букетом сопутствующих неприятных ощущений – тошнотой, жаждой, головной болью и гадким вкусом во рту. Ни одного из этих симптомов у молодого человека не наблюдалось; он просто ничего не помнил о вчерашнем дне. А если разобраться, то и ни об одном из предыдущих…

В душу начала закрадываться тревога. Молодой человек сделал попытку вспомнить хоть что-нибудь, но память оказалась такой же пустой, как и его карманы. Он помнил слова и названия предметов; он осознавал, что едет в пригородной электричке, и, подумав, путем чисто логических умозаключений пришел к выводу, что электричка следует прочь из города. За окном буквально на глазах становилось светлее, стояло раннее утро, а в вагоне было полным-полно дачников. Ехали все они налегке, а значит, следовали не с дачи, а вот именно на дачу. Начало осени – пора сбора урожая, в это время с дачи налегке не очень-то поедешь…

Сидевшая напротив тетка с ярко накрашенными губами (молодой человек заметил, что нарисованные губы по размеру чуть ли не вдвое превосходят те, которыми наградила тетку мать-природа, и что на верхней губе сквозь толстый слой алой помады пробиваются маленькие усики) тоже была дачницей и скорее всего пенсионеркой. Соседа своего она явно не одобряла – скорее по привычке не одобрять всех подряд, чем в силу каких-то иных, более конкретных причин. С ней можно было заговорить – например, спросить, который час, или обозвать старой галошей, чтоб не очень-то задавалась, – а можно было и не заговаривать. Молодой человек выбрал второй вариант как наиболее разумный и на этом основании сделал вывод, что способность логически мыслить осталась при нем. Вообще, он был в полном порядке, только ничего не помнил о себе – даже имени своего не помнил, не говоря уж обо всем остальном.

Электричка, как всякий уважающий себя поезд пригородного сообщения, останавливалась чуть ли не у каждого столба. Вагон мало-помалу пустел – дачники выходили на своих остановках, бренча пустыми ведрами, цепляясь друг за друга корзинами и рюкзаками и раздраженно при этом переругиваясь, и вереницами исчезали в глубине перелесков едва ли не раньше, чем электричка успевала отойти от платформы. На одной из этих платформ вышла и соседка молодого человека. Несмотря на холодный, неодобрительный взгляд, которым эта почтенная дама окинула его напоследок, с ее уходом молодой человек ощутил себя странно одиноким. Он уже успел привыкнуть к этой плохо одетой и безвкусно накрашенной тетке с ее корзинами и свернутыми мешками; как ни смешно это звучит, в данный момент она была его единственной привязанностью, единственным человеком, лицо которого он помнил и мог бы узнать в толпе. Это было не бог весть что, но без тетки ему стало совсем тоскливо.

Трясясь и покачиваясь в постепенно пустеющем вагоне, молодой человек попытался вспомнить о себе хоть что-нибудь, но вскоре бросил это бесполезное занятие. Оно напоминало попытку взлететь, размахивая руками, как крыльями; с таким же успехом слепой от рождения мог бы пытаться описать красоту летнего заката, а глухой – понять, что хорошего в симфонической музыке. Какой-то участок памяти просто перестал существовать, превратившись в слепое белое пятно, и все, что мог сделать молодой человек, сводилось к определению границ этого пятна. Он ощущал слепую зону как пустоту, занимающую почти весь объем мозга и, как скорлупой, окруженную тонкой пленкой известных ему мелочей – названий предметов, логических связей между ними и простейших навыков наподобие умения ходить и самостоятельно застегивать брюки.

Потом оттуда, из пустоты, лениво вращаясь, выплыло воспоминание – эпизод из прочтенной когда-то книги, герой которой под воздействием наркотиков забыл собственное имя и очень испугался, что как раз в это время подойдет полицейский и спросит, как его зовут. Молодой человек вспомнил даже, что тогда, во время чтения, эта ситуация показалась ему забавной: это ж надо такое выдумать – забыл собственное имя! Да разве такое возможно?

Теперь ему было не смешно. Так и этак повертев воспоминание перед мысленным взором, человек бережно отложил его в сторонку: при всей своей кажущейся никчемности это была единственная ниточка, потянув за которую он мог выудить из пустоты внутри своей головы что-нибудь еще. Если память сохранила несколько фраз из какой-то глупой книжки, в ней могла заваляться и другая, более ценная информация: что это была за книжка, при каких обстоятельствах попала ему в руки, когда и, главное, где это случилось…

Голос из динамика объявил, что поезд прибывает на конечную станцию. Название станции ничего не сказало молодому человеку; когда электричка остановилась, он покинул вагон вместе с немногими остававшимися там пассажирами и вышел на растрескавшийся асфальт перрона. На треугольном фронтоне приземистого здания вокзала виднелся круглый циферблат часов. Стрелки показывали начало восьмого утра; над часами красовалось выведенное огромными буквами название станции – то самое, которое объявил по радио машинист. С неба сеялся мелкий дождик, ветер морщил воду в грязных лужах, на поверхности которых плавали размокшие окурки и чьи-то плевки; было зябко и неуютно. Подняв воротник и поглубже засунув руки в карманы куртки, молодой человек побрел к зданию вокзала: что собирается делать, он не представлял, но там, внутри, хотя бы не было дождя.

В зале ожидания его заметил и остановил дежурный милиционер: настала очередь молодого человека объяснить представителю власти, что он не помнит своего имени. Идя навстречу жующему резинку и оттого имеющему особенно тупое выражение лица сержанту, молодой человек вместо испуга испытывал огромное облегчение: он уже убедился в своей неспособности разобраться со свалившейся на него проблемой без посторонней помощи и радовался, что теперь за это трудное дело возьмутся какие-никакие, но все-таки профессионалы.

Глава 4

– Извините, – уже не впервые за этот вечер сказал Максим Соколовский, – но в это просто невозможно поверить.

– Дай срок, корреспондент, – ответил на это Борис Григорьевич Грабовский, – и все увидишь своими глазами. Если, конечно, мы договоримся.

Эта фраза – «если мы договоримся» – то и дело мелькала в разговоре, время от времени выныривая на поверхность, как угодившая в водоворот щепка. «Или как кусок дерьма», – подумал Максим. Последнее, пожалуй, было ближе к истине, на это указывал вкрадчивый тон, которым данная фраза произносилась. До сих пор Максим старательно увиливал от прямого ответа на замаскированный этой фразочкой вопрос: этот ответ мог не понравиться хозяину, а уходить, даже не попытавшись разобраться в ситуации до конца, не хотелось.