Слепой. Обратной дороги нет - Воронин Андрей - Страница 5

«Плевать, – снова подумал Юрий Алехин. – Не за памятники же мы дрались, в конце-то концов…»

Пассажиров на борту сербского самолета оказалось кот наплакал, так что Слободана Драговича Юрий разглядел и узнал сразу. Он порядком изменился за эти несколько лет, даже походка стала какой-то другой. Свою вороную непокорную гриву он подстриг, так что волосы теперь не доставали до плеч, и бороду с усами тоже подровнял, облагородил – теперь это была не разбойничья бородища, в которой вечно торчал мелкий лесной мусор, а аккуратная шкиперская бородка. Даже не бородка, а скорее тщательно ухоженная щетина в модном стиле «гранж»…

Но смуглое горбоносое лицо осталось таким же, и знакомый извилистый шрам на левой щеке ничуть не изменился. Памятный был шрам. Юрий сам зашивал глубокий, до кости, порез обыкновенной швейной иголкой с самой обыкновенной ниткой, пока Слободан лежал без сознания в развалинах оставленного хозяевами дома. Зашито было, конечно, далеко не лучшим образом, но более квалифицированного хирурга, чем Юрий Алехин, в тот момент поблизости, увы, не оказалось. Зато чужие танки были рядышком, лязгали и скрежетали гусеницами чуть ли не прямо за стенкой, и не нашлось под рукой ничего, чем можно было бы по ним гвоздануть. Потому, наверное, они со Слободаном и уцелели, что гвоздануть было нечем…

Подняв ладонь в приветственном жесте, Юрий Алехин двинулся наперерез своему боевому товарищу, который уже заметил банду с букетом и плакатиком и с вежливой улыбкой направлялся ей навстречу. Алехин ускорил шаг и окликнул друга, пытаясь привлечь к себе внимание. Драгович повернул голову, скользнул по его лицу равнодушным, неузнающим взглядом и спокойно прошел мимо.

«Вот дьявол, – с досадой подумал Юрий, глядя, как Слободан пожимает протянутые руки чинуш и с поклоном принимает поднесенный очкастой бабой букет, – неужели я так сильно изменился? А может, он обиделся, что я не ответил на его письмо? Да ну, не такой он дурак! Просто не узнал, только и всего…»

Действительно, с момента их последней встречи прошло уже довольно много времени, да и Юрий почти наверняка запомнился Драговичу этаким небритым, вечно закопченным чучелом в камуфляже, с автоматом поперек груди и в прожженном десантном тельнике. Теперь было совсем другое дело: он заматерел, заметно раздался вширь, обзавелся аккуратной прической и цивильным костюмчиком – словом, сделался таким же, как все, аж самому тошно.

Юрий подошел ближе и, чтобы разом покончить с недоразумением, окликнул Слободана по-сербски. Драгович повернул к нему равнодушное, слегка удивленное лицо; вместе с ним повернулись и чинуши – все разом, как по команде «равнение направо».

– Земляк? – холодноватым тоном кинозвезды, стремящейся поскорее избавиться от назойливого поклонника и в то же время сохранить лицо, спросил Драгович. Голос у него тоже был какой-то не тот. Изменился его тембр, да еще и улавливался какой-то смутно знакомый акцент, которого раньше не было и в помине. – Извините, я очень спешу.

– То есть как это «спешу»? – возмутился Алехин. – Это Юрка! Ты что, забыл меня?

– Простите, не припоминаю, – равнодушно сказал Драгович и, отвернувшись, принялся очаровывать очкастую бабищу, которая так и таяла в лучах его белозубой улыбки.

Вся компания потихонечку двинулась к выходу из терминала. Один из чиновников на правах радушного хозяина вцепился в дорожную сумку Драговича и после короткого препирательства завладел ею с видом победителя. Второй чинуша – тот, что с плакатиком, – задержался, чтобы отшить Юрия, который в полной растерянности плелся следом, не вполне понимая, куда и, главное, зачем идет.

– Ну, куда вы, куда? – раздраженно заговорил чиновник, загораживая Алехину дорогу своим дурацким плакатиком. – Вы же видите, тут не до вас!

От него за версту разило дорогим одеколоном, а главное, голос его был Юрию знаком. Именно этот голос буквально несколько часов назад хамил ему по телефону.

– Вы не понимаете, – сдерживая вполне естественный в сложившейся ситуации зуд в кулаках, терпеливо сказал ему Юрий. – Мы же были братья, я же ему жизнь спас!

– Братья, сватья, – пренебрежительно пробурчал чинуша. – Жизнь спас… И что тебе теперь надо – денег? Домой иди, пока я милицию не вызвал! Не видишь, тут официальное мероприятие!

Произнося последнюю фразу, он чувствительно пихнул Юрия в грудь своей картонкой, но Алехин этого даже не заметил.

– Что ты сказал? – вкрадчиво переспросил он, почти не слыша собственного голоса из-за внезапно начавшегося звона в ушах. – А ну, повтори, б…ская харя, что ты там проквакал про деньги?

Чинуша верно оценил ситуацию. У Юрия разом одеревенели лицевые мускулы, сведенные, будто судорогой, гримасой застарелой ненависти ко всей этой кабинетной сволочи, привыкшей свысока поплевывать на тех, кто своими телами защищает ее от пуль.

– Э, э! – испуганно воскликнул деятель с плакатом, поспешно отступая на шаг. – Ты чего, психованный? На нары захотел? Милиция!!!

– Зови уж заодно и доктора, – посоветовал ему Алехин, одним плавным шагом покрывая разделявшее их расстояние и точным, заученным движением посылая вперед налившийся чугунной тяжестью, стремительный и твердый, как пушечное ядро, кулак.

Глава 2

Скоростной лифт с мелодичным звонком причалил к площадке десятого этажа. Толчок, с которым остановилась кабина, был почти неощутим. В окошечке электронного табло зажглась рубиновая десятка, двери беззвучно раздвинулись, и плечистый неразговорчивый охранник первым шагнул в ярко освещенный коридор.

Второй охранник, уже стоявший на страже возле шахты, едва заметно кивнул своему коллеге, сигнализируя, что все в порядке, а тот, в свою очередь, едва заметно кивнул переводчику.

– Все в порядке, синьор Манчини, – с улыбкой произнес переводчик то, что было очевидно и без него. – Можно выходить.

– Витторио, – поправил синьор Манчини, по привычке осматривая свое отражение в большом зеркале, что украшало заднюю стенку кабины. – Меня зовут Витторио. Нам с вами, Дмитрий, предстоит провести бок о бок целую неделю, поэтому, прошу вас, давайте хотя бы в неофициальной обстановке обойдемся без лишних церемоний.

Переводчик, рослый молодой человек, шириной плеч ничуть не уступавший стоявшим в коридоре охранникам, молча наклонил голову, выражая согласие. Ему было все равно, как называть высокопоставленного итальянского гостя. Если родственник самого Сильвио Берлускони, занимающий видный пост в итальянском министерстве культуры и прибывший в Москву с рабочим визитом, желает, чтобы его запросто называли по имени, так тому и быть. Тем более что назавтра он вряд ли припомнит, что после данного в его честь банкета пытался побрататься с простым переводчиком – вон, глаза в разные стороны смотрят, нализался как зюзя…

Синьор Витторио Манчини действительно выпил лишнего и сам это чувствовал. Ему пришлось очень сильно сосредоточиться, чтобы отражавшаяся в зеркале смутная, расплывчатая фигура прояснилась и обрела его черты. Костюм, кажется, был в порядке, если не считать расстегнутого пиджака и неплотно затянутого галстука, а вот все остальное… м-да… Сложная конструкция из тщательно уложенных длинных прядей, призванная маскировать обширную лысину, развалилась, волосы торчали в разные стороны как попало, вследствие чего голова синьора Витторио отдаленно смахивала на голову порядком облысевшей Медузы Горгоны. Лицо нехорошо раскраснелось, и синьору Витторио пришлось приложить немалое усилие, чтобы придать лицу более или менее приемлемое выражение. Он кое-как пригладил волосы, подтянул галстук и, стараясь не качаться, гордо вышел из кабины лифта. «Видел бы меня сейчас дядюшка Сильвио», – подумал он, вслед за охранником направляясь к двери своего люкса. Второй охранник топал позади, прикрывая тыл, а слева маячил долговязый секретарь, тоже, без сомнения, имевший прямое и непосредственное отношение к российским спецслужбам. На миг синьор Витторио почувствовал себя арестантом, которого под конвоем ведут в камеру. Честно говоря, в этом не было бы ничего удивительного: пить столько, сколько предлагали хлебосольные русские, синьор Витторио не привык и подозревал, что в таком состоянии мог, мягко говоря, начудить. Воспоминания о заключительной части банкета тонули в приятном жемчужном тумане, который еще не до конца развеялся; о событиях, скрытых этим туманом, синьор Витторио не имел ни малейшего представления, а тот факт, что он добрался до отведенного ему номера на своих ногах, вызывал у него искреннее удивление пополам с гордостью: знай наших!