Самая страшная книга 2022 - Козлов Дмитрий - Страница 23

Герберт пытался перестать слушать, но не мог. Каждое слово затягивало, каждое – отдавалось холодком где-то внутри. И лишь одна мысль пробивала его насквозь. Мысль о том, сколько шансов повеситься он упустил. Он хотел сделать это после каждого протрезвления, но так и не решился. И вот она – расплата.

– А это – моя гордость. – Мортон взял в руки небольшую коробочку с длинным заостренным штырем и заводным ключом. – Зубной бор на пружинном механизме. Завода хватает на две минуты. Представляете – целых две минуты зазубренный кончик вращается и вгрызается вам в кость. Две минуты ада – а после заводим, и все повторяется заново. Это вам не старые ручные модели, от которых на пальцах оставались мозоли.

Полковник растянул покалеченные губы, и они сложились в подобие жутковатой улыбки. Перехватил взгляд Герберта и, словно спохватившись, потянулся еще к одному инструменту.

– Ах да. Вы же не подумали, в самом деле, что мы ограничимся только зубами? Вот, взгляните, – эта штука называется секатор языка. Захватываем цепочкой участок мягкой ткани, затягиваем вот этим винтом – и отсекаем кусочек за кусочком. Можно использовать не только на языке – губы, щеки – этому малышу все под силу. Что скажете?

Герберт ощутил, как внизу живота нарастает резь.

– Да не молчите вы. Пока язык еще цел, используйте его. Как вам моя коллекция? Нравится? Ну что, приступаем? Готовы?

– Нет… Пожалуйста… – Вместо голоса у него получился лишь тихий свистящий шепот.

– Нет? – Мортон сделал удивленное лицо, но глаза оставались холодными, злыми. – Мне казалось, вам будет интересно сравнить свои методы с моими. Ведь мы с вами почти коллеги, не так ли?

Герберт вдруг увидел, что последними в ряду инструментов лежат знакомые ему плоскогубцы – точь-в-точь такие, как у него были в Бельгии. И – тут его сердце пропустило удар – нож. Нож с инициалами «Г» и «О».

– Впрочем, – полковник перехватил его взгляд, – мы можем забыть старые обиды. Всего этого можно избежать, если…

– Если что?! – почти выкрикнул Герберт. – Что нужно сделать, скажите!

– Сущие пустяки. Вы знаете, где ваша дочь?

– Элис?.. – Герберт задохнулся от этого имени. – Разве она жива?

– Жива и здорова. Росла у меня и была всем обеспечена. Ей сейчас семнадцать. И, представьте себе, у нее отличные молодые зубы.

Герберта будто вновь окунули в ледяную воду.

– Зубы? – переспросил он.

– Здоровые и крепкие зубы. Раз уж вы не знаете, где мои зубы, и не хотите, чтобы я забрал ваши, то отдайте мне зубы Элис.

– Боже… – выдохнул Герберт.

– Вы ее отец. Вы имеете право передать мне в собственность ее зубы. Подпишите дарственную, у меня все готово. – Он достал лист бумаги, испещренный ровными чернильными строчками. – Подпишите – и уйдете отсюда, сохранив все свои зубы.

– Боже мой…

– Ну или я отпущу ее, и продолжим с вами. – Он взял в руки «пеликан», ослабил винт, прищурился, вымеряя расстояние между кончиками инструмента. – Что вы выбираете?

Герберт зажмурился.

– Что вы выбираете, Освальд? – прогремел полковник Мортон. – Чьи зубы мне забрать? Ваши или ее? Ну же?! Отвечайте!

Мир покачнулся. Мир встал на ребро, как монета. Боль, бесконечная боль – или пустота. Та самая пустота после пятой кружки джина… Когда-то он сделал выбор. Сейчас у него второй шанс.

Люди ведь меняются? Или нет?

– Ее… – прошептал он.

– Громче! Не слышу!

– Ее зубы…

– Что вы там мямлите, Освальд! Скажите четко и ясно, что вы хотите, чтобы я выдрал все зубы у вашей дочери!

– Я… Я хочу, чтобы вы… Чтобы вы выдрали все зубы… у… у моей дочери.

– Громче, Освальд!

– Я! Хочу! Чтобы вы выдрали! Все зубы! У моей дочери!

– Хорошо. – Мортон ослабил ремень, стягивающий правую руку пленника. – Вот вам перо, читайте и подписывайте.

Герберт пытался прочесть прыгающие перед глазами строки. По щекам текли слезы. Слезы отчаяния? Жалости? Или облегчения?

Пальцы онемели. Он несколько раз сжал их в кулак, обмакнул перо в чернильницу и подписал документ.

Мортон глянул на него, забрал бумагу и поднял ее. Где-то сзади, за спиной Герберта, прошелестел тяжелый вздох. Тихие шаги – и в поле зрения пленника появилась девушка.

Он сразу узнал ее. Хотя последний раз видел совсем крохой, когда уходил в армию. Слишком уж похожа на мать.

Мортон протянул ей подписанную бумагу.

– Я говорил тебе. – На его губах опять появилась искореженная улыбка.

– Вы были правы, – отозвалась девушка.

Герберт смотрел на нее, хватая воздух ртом.

– Элис… Крошка моя…

Девушка взглянула на него почти с тем же выражением, что было у Мортона, – как на таракана. Нет, не совсем так. Кроме брезгливости и презрения, в ее взгляде было что-то еще. Куда сильнее. Куда горячее. Куда ярче.

Ненависть.

– Ты знаешь, что стало с мамой? – спросила она, еле сдерживаясь.

Герберт хотел мотнуть головой, но не смог – она была по-прежнему зафиксирована.

– Когда ты ушел тем утром, она ждала. Ждала меня. Ждала, ведь ты обещал. Обещал, что придешь к мистеру Мортону, и он вернет меня ей. Ждала каждый день. День за днем.

Элис была словно противоположностью Мортону. И если его глаза замораживали, то ее – прожигали насквозь.

– Потом ей сказали, что тебя видели в Портсмуте. Что ты уплыл. Сбежал. Мама… – Ее голос прервался, она упрямо мотнула головой, будто отгоняя слезы. – Мама пыталась повеситься. Сделала петлю, залезла в нее. Та затянулась, но не убила ее. А вылезти она уже не смогла. Врач сказал потом – она умирала четыре дня.

Глаза девушки увлажнились, и она сотряслась в беззвучном рыдании. Мортон обнял ее, и она уткнулась ему в плечо.

– Все это время, – проговорил полковник, – я учился работать с зубами. И учил Элис. Сейчас она – лучший дантист в Саутгемптоне, а может быть, и во всем королевстве. А лучшие врачи – лучшие во всем. И в том, как вылечить, и в том, как причинить боль.

Он стиснул руку Герберта, вернул ее на поручень кресла и крепко затянул ремнем.

– Ты готова, Элис? Тогда приступай.

Девушка приняла кожаный фартук, так похожий на мясницкий. Надела плотные перчатки. Оглядела инструменты:

– Расширитель челюстей. Зафиксируем. А потом, пожалуй, зубной ключ и сразу – «козью ножку».

Агния Романова

Во имя воды

Он хотел попасть сюда на практику – любой ценой.

А никто из однокурсников не хотел. Они смеялись и отговаривали: грязь, тяжелая работа, никаких знакомств на будущее.

Макс вышел из проходной на залитый солнцем асфальт. Через пять минут надо явиться к главному технологу. Лера-Леруся, чем он тебя, сволочь, приманил? Ночные смены брала, пропадала допоздна, дома только привет-пока. И напевное «Денис Никитич сказал… Денис Никитич показал!» Тьфу. Чтоб он провалился, что он, голливудская звезда?

Да, Лера старше на год и гордилась, что устроилась на работу по специальности, но, во имя всего святого, чем там гордиться?

Макс грезил о чистеньком офисе, чтобы видеть канализацию только на мониторе. Лера, куда же тебя понесло…

Ничего, он разберется. Макс на секунду зажмурился. Солнечный блеск резанул глаза.

Он на что угодно пойдет, чтобы узнать правду. Подставит, подкупит, обманет… Да мало ли способов. Он – человек-студент, у него совесть отмерла естественным путем давным-давно.

Ветер холодил затылок; Макс принюхался, но почуял только запах нагретого камня и пластика. И еще чего-то неуловимого, смутно знакомого – тревожащего.

Офисное здание походило на коробку-завод: каркас, белый пластик, синяя кайма поверху. Высаженные вдоль дорожек сосны. Газоны с торчащими тут и там крышками люков. Макс пожал плечами. Не так он представлял себе очистные сооружения канализации.

У него перед домом и газон, и люки один в один. Вот разве что…

Земля под ногами дрожала – едва ощутимо, неравномерно. Словно затухающие толчки землетрясения или проходящие поезда метро. Вибрация возникала тут и там, играла в пятнашки.