Проклятье старинного кольца (СИ) - Тишанская Марина Антоновна - Страница 4

— Альфред Эдуардович? Что-то я у нас в институте такого не знаю. Можно папу спросить. Про прибор, кстати, тоже. Он наверняка в курсе. Папа следит за всеми разработками в области физики, — Настя поставила перед Кириллом кружку и достала булки с маком. Она припасала их для себя, но если человеку плохо?

Кирилл взял булку и в задумчивости откусил половину.

— Проконсультироваться, конечно, хорошо. Тем более, что Альфред Эдуардович ничего насчет секретности не говорил. Сказал только, что вскрывать нельзя, а то рванет.

За первой булкой последовала вторая, а последнюю схватила Настя. В конце концов, другого обеда у нее не предвидится.

— Знаешь, Воробьев, я пока папе ничего не скажу, но если надумаешь, заходи. Может, правда, что-то интересное расскажет. Не верится, чтобы тебе от прибора плохо было.

Кирилл только пожал плечами.

— Послушай, а можно мне на твой прибор посмотреть?

Воробьеву вдруг стало неловко. Этот концентратор так похож на пудреницу! Настя еще решит, что он ее разыгрывает. Но девушка смотрела на него с ожиданием, и он полез в карман. Опасение быть обманутым, как и воспоминания о Ленке Парамоновой, отступили на задний план.

Про розовый цвет Настя ничего не сказала, а принялась разглядывать прорези и сверкающие в них огоньки.

«Пожалуй, прибор действует», — подумал Кирилл. — «Без него я вряд ли смог бы так запросто пить с ней кофе».

Попав в руки к Насте, коробочка загудела. Неизвестно, сколько бы они так просидели, но на лестнице послышались шаги.

— Лисицын идет! — сказала Настя и вскочила.

Кирилл одним глотком допил кофе и сунул концентратор в карман. Вошедший Лисицын мельком взглянул на него и сказал:

— Опять насчет экзамена? Не перенесу, и не надейся.

— Да я… — начал Кирилл, но декан уже скрылся в своем кабинете.

Стараясь не попасться на глаза никому из начальства, Кирилл сбежал по лестнице и покинул здание.

Эксперимент

Кирилл думал, что в принципе Настя права. Раз ему уже делается плохо прямо перед институтом, на свежем воздухе, надо бы сходить к врачу. Времени жалко, но, с другой стороны, надо же знать, это из-за прибора или нет. Идти в районную поликлинику, а для этого записываться и ждать и вовсе невыносимо. Пожалуй, лучше обратиться к Екатерине Павловне, только надо попросить, чтобы она матери не говорила.

Приняв решение, Воробьев сразу после семинара у второкурсников отправился в больницу. Проникнуть в отделение было просто, все здесь знали его с детства. Вахтер только кивнул в ответ на его приветствие, медсестра Зиночка, годившаяся ему в бабушки, обрадовалась, но сказала, что матери на месте нет. Кирилла это очень устраивало.

Перед кабинетом Екатерины Павловны сидели две тетки в цветастых халатах. У одной на голове красовались две тонкие косички, сколотые на макушке заколкой в виде красного цветка, усыпанного мелкими стеклышками. Ее ноги в деревенской вязки носках и веселеньких тапочках с ушами перегораживали весь проход. Вторая была причесана, как на банкет. Высокая копна светлых волос, уложенная с удивительной замысловатостью, странно сочеталась с очень черными бровями и ярко-красными губами. На ногах у нее были бархатные туфли, при взгляде на которые Кирилл сразу вспомнил Хоттабыча.

— А я тебе говорю, это из заграницы на нас болезню напустили, — громким шепотом вещала та, что с косичками, и оглядывалась по сторонам. — Ко мне вчера Володечка зашел после института. На самом лица нет, ноженьки — рученьки трясутся. Я ему: поди домой, там тетя Лида борщечка наварила. А он мне: не хочу, маманя, я твоего борщечка. Болезня, точно тебе говорю, болезня.

— Ах, не выдумывай, Муся. Это все из-за смещения сфер. Помнишь, я в журнале читала, — отвечала вторая.

Тут они заметили Кирилла и замолчали.

— Здравствуйте, дамы. Катерина Павловна принимает? За кем я буду? — спросил он.

Интересно было бы послушать, что там случилось с Володечкой, но спрашивать он не решился. Да и не скажут все равно.

Не успели ему ответить, как из кабинета выглянула медсестра Вера, увидела Кирилла и сказала:

— Заходи.

Тетки сзади загомонили, завозмущались, но Кирилл уже входил в кабинет.

Катерина Павловна подняла глаза от истории болезни и спросила:

— Кирилл? Какими судьбами? Заболел?

— Что-то я неважно себя чувствую, — ответил Кирилл. — Мне скоро кандидатский минимум по философии сдавать, не хотелось бы болеть.

— Ну, раздевайся. Посмотрим.

Катерина Павловна самым внимательным образом прослушала ему сердце и легкие, посмотрела в горло, пощупала лимфатические узлы и даже постучала по коленкам.

— На мой взгляд, ты совершенно здоров. Но все же лучше сделать ЭКГ и сдать кровь и мочу. Направления я тебе выпишу, а ты зайди в нашу лабораторию с утра, до занятий. Только не затягивай, — врач посмотрела на него поверх очков очень серьезно.

— Хорошо, Катерина Павловна. Только вы маме не говорите, а то она разволнуется. Сами же сказали, что я здоров.

«Действительно, не забыть бы Полине сообщить», — подумала Катерина Павловна и пометила что-то на календаре.

— Я думаю, Кирюша, что ты просто перезанимался. Или у тебя нервный срыв. Как личная жизнь, налаживается? — конечно, мамина ближайшая подруга знала историю с Ленкой Парамоновой и не считала нужным это скрывать.

— С личной жизнью пока никак, — ответил Кирилл. — Наверное, действительно устал. Студенты эти, да еще экзамен. Ну, я пойду. Спасибо вам, Катерина Павловна.

Кирилл вышел, а Катерина Павловна порылась в сумке и достала мобильный телефон, но позвонить не успела. Тетка с косичками решительно влезла в кабинет и устроилась на стуле напротив, так что оповестить подругу она смогла только на следующий день.

Ольга Афанасьевна отработала дежурство и собиралась, приехав домой, лечь спать примерно на сутки. Дежурство выпало непростым — у дедули из восемнадцатой палаты обострился гастрит, а гастроскопию он делать отказывался, еле уговорили. Потом у девушки из четвертой после удаления желчного пузыря температура поднялась. Пришлось ее на рентген везти, убеждаться, что хирург, работающий сразу после своего дня рождения, не оставил внутри какой-нибудь зажим. Слава богу, обошлось. Еще две тетушки напросились к ней на прием, а тут некстати студенты пришли на практику, задержали ее на лишний час.

Устала Ольга жутко, собиралась подремать сидя в автобусе по дороге домой, но тут же зазвонил мобильный. Доктор застонала от досады, но трубку все же взяла.

— Алле.

— Олечка, это Катя говорит, ты не спишь еще?

— Здравствуй, Катюша. Я только еду. Что случилось?

— Оль, у меня вчера твой сынок был… Я тебе забыла сказать.

— Зачем? И почему ко мне не зашел? Я же в гастроэнтерологии дежурила.

— Хотел скрыть от тебя. Что-то он плохо себя чувствует. Но ты не пугайся, я его хорошенько посмотрела, ничего не нашла.

— А что с ним?

— Я думаю, авитаминоз и хроническая усталость, но все же лучше сдать анализы. Ты уж проследи. Лучше перестраховаться, сама знаешь.

— Хорошо, Катенька. Спасибо, что сообщила. Я с ним поговорю.

— Ты, главное, не пугайся: дело несрочное, поезжай и ложись спать.

— До свидания, подруга.

Перед Геннадием стояла неразрешимая проблема. Через два дня ему предстояло сдавать коллоквиум по темпорологии, а как это сделать, он не имел ни малейшего представления. Тупо глядя на вынутую из ящика стола тетрадь с лекциями, Генка спрашивал себя, как могло так случиться, что все накопленные за два месяца сведения поместились на полутора страницах. Ему казалось, что этот предмет он посещал не реже, чем все остальные.

Генке приходилось в жизни непросто. Мама работала администратором в детском театре и обожала свою работу. Правда, получала она за нее такие гроши, что если бы Генка не подрабатывал, где только мог, они бы, наверное, голодали. Мама совершенно не умела обращаться с деньгами. Она могла купить дорогой букет актрисе, согласившейся выступить у них в театре на вечере поэзии, или на свои деньги накормить пирожными юных музыкантов из детдома. Конечно, Генка не пытался с этим спорить, тем более что это было совершенно бесполезно. Но тощий семейный бюджет не мог переварить мамину благотворительность.