О! Как ты дерзок, Автандил! - Куприянов Александр Иванович - Страница 7

Лучеперых люди разделили на ганоидных и костистых, и очень быстро узнали, что первые лучеперые рыбы появились около 350 миллионов лет назад, в конце девонского периода. Лучеперые обладали ганоидной чешуей. На смену им, около двухсот миллионов лет назад, пришли костистые рыбы.

И уж совсем несложно, показалось людям, костистых рыб, иначе – телеостеев, поделить на клюпеоидных, араваноидных, ангвиллоидных, циприноидных, атериноидных, параперкоидных, перкоидных и, в конце концов, батрахоидных.

Подотряды напросились вполне логично, как бы сами собой: тарпонообразные, гоноринхообразные, миктофообразные, араванообразные, клюворылообразные, мешкоротообразные, спиношипообразные, сарганообразные, атеринообразные, перкопсообразные, бериксообразные, китовиднообразные, солнечникообразные, опахообразные, колюшкообразные, слитножаберникообразные, скорпенообразные, иглобрюхообразные, присоскобрюхообразные, удильщикообразные. В одних только перкоидных насчитывалось одиннадцать отрядов.

А ведь были еще угре-, сельде-, треско-, сомо-, окуне-, лососе-, камбало-, корюшко- и кефалеобразные! Их со счетов никак нельзя было сбросить. Потому что они регулярно попадали в сети.

Сами люди, еще с древних времен, не хотели жить просто. Они придумывали схемы и классифицировали мир. И рыб загнали в схему, словно в рыболовную сеть с мелкой ячеей.

А на самом-то деле его звали просто – Тайм. Время.

А ее – Таймой. И она плыла где-то рядом, может быть, у верхнего переката. И он все время чувствовал ее присутствие, потому что в зимовальной яме они стояли бок о бок. И еще потому, что рыбы умеют слышать, видеть и чувствуют колебание воды на многие десятки километров.

А на той самой пенной стрелке, где кормилась молодь, сейчас резвился их Тайми. Ему было уже пять лет. И ему нравилось стремительно проходить вдоль каменного обрыва, распугивая рыб помельче и послабее. Тайми, живущий в реке сам по себе, всегда помнил, что рядом, на границе ямы, стоят Тайма и Тайм, готовые прийти к нему на помощь.

Тайми еще не был хищником. В полном смысле слова. Он кормился личинками ручейников и веснянок, но вкус мальков, которых он изредка хватал на мелководье, нравился ему все больше, и он уже не хотел есть одних только насекомых.

По правде говоря, сам Тайм был сыт. Двух самок горбуши, наполненных мелкой, но жирной икрой, он перехватил ночью на нижнем перекате. Тайм жил по законам природы, где сильный всегда побеждает слабого. Горбуша шла на нерест – к верхним теркам глухого урочища. Тайм поднимался туда не однажды.

Терками назывались места икромета лососевых. Ближе к осени терки обретали некую таинственность. Темно-зеленая вода здесь застаивалась под берегами, в заводях – в начале сентября уже плавал желтый лист. И пахло тленом. Горбатые лососи бесконечно кружили по заводям, охраняя оплодотворенную икру. Они должны были умереть здесь, и многие умирали. Перед смертью лососи приобретали экзотическую раскраску. Оранжевые, красные и фиолетовые полосы украшали их уже вялые и обескровленные к той поре тела. На спинах лососей вырастал горб, а нижняя челюсть, щерясь желтыми зубами, воинственно выдвигалась вперед. Но то была только видимость угрозы. Лососи, охраняя свое будущее потомство, отпугивали только прожорливую речную мелочь и птиц, прилетавших на терки клевать оплодотворенную икру. Хищники крупнее, приходящие из тайги – лиса, енот, росомаха – спокойно добывали себе здесь пропитание.

Обессиленные лососи навсегда засыпали у ямок, где из икринок, присыпанных илом и мелкой галькой, должны были появиться мальки. Тушки мертвых рыб плавали на поверхности заводей, цепляясь за подмытые водой коряги и кочки у берега, устилали галечники кос. И тогда появлялись медведи. И они жрали замор.

Тайм жил по законам природы. Он мог бы хватать обессиленных рыб, сколько захочется. Но закон, по которому он жил в реке, был прост: только сильный может позволить себе брать столько, сколько нужно для жизни. Не больше. Потому что и сегодня, и завтра, и через тысячу лет он добудет себе все, необходимое для того, чтобы часами стоять на каменном пределе, преодолевая течение реки.

Тайм уплывал с терок в свои глубокие, с чистой водой ямы. Таймени не могут жить в мутной воде. И они не питаются падалью.

Тайм проплыл вдоль каменного уступа и повернул к верхнему перекату. И он увидел Тайму. Красиво шевеля плавниками, словно оглаживая свое желто-серебристое тело, она направлялась к Тайму. Наступало время бережного плаванья друг подле друга, то есть время любовных игр и икромета. Рыбы из породы Тайма собирались на весенний нерест. Обычно так случалось в мае, сразу после ледохода. Но иногда нерест мог продлиться до конца июня.

Впрочем, слово «нерест» тоже придумали люди. Они даже подсчитали количество икринок, которое Тайм должен оплодотворять. Это какое-то невероятное количество – сорок тысяч! Но если из тысяч вырастет хотя бы еще один Тайми, род Тайма сохранит свою жизнь на реке.

Время нереста на реке называлось Таймери. И оно включало в себя многое, что до сих пор хранилось в таинстве зачатия новой жизни. От прыжков-пируэтов самок на перекатах до молочного облака самца, накрывающего желто-оранжевую поляну икринок.

Тайм развернулся, проплывая вдоль каменных полок, уходящих ступенями под скалу, и здесь вновь, уже в который раз, заметил на дне блесну. Ту самую, которая когда-то причинила ему столько боли.

За долгие годы блесна, зацепившись крючком в расщелине, поблекла и «заилилась», то есть обросла речной тиной. Но один ее краешек, который терся о камень, по-прежнему оставался светлым и бликовал в луче солнца.

Тогда тот человек, который пришел в урочище и обманул Тайма, никак не мог справиться с молодой, но уже очень сильной рыбой. Человек стоял на каменном уступе и изо всех сил крутил катушку спиннинга. Удилище спиннинга согнулось в дугу от сопротивления и мощных ударов Тайма хвостом по воде. Кажется, в те времена еще не было таких спиннингов и катушек, которые выдерживали бы предельные нагрузки. А может быть, сам человек был рыбаком неопытным. Или наоборот – очень хитрым. Он то подводил рыбу к берегу, то вновь отпускал ее на глубину. Можно было подумать, что человек мучает свою жертву. Он заставляет рыбу устать, вымотаться, наглотаться воздуха и потратить последние силы. Чтобы затем спокойно вытянуть добычу на берег.

Когда до каменного уступа, на котором стоял человек, оставалось совсем немного, Тайм неожиданно для рыбака устремился в яму под скалой. Леска зазвенела над перекатом и заскрипела в воде: «Пиу-пиу!» Катушка затрещала в руках человека. Тайму удалось поднырнуть под каменную полку. Край уступа оказался острым, с неровными скальными зазубринами. И леска перетерлась о край скалы.

Оставшаяся на нижней челюсти блесна мешала движению и охоте. Тайм прикасался железкой к осклизлым камням, пытаясь избавиться от боли. Он зарывался головой в мелкий галечник вдоль пологих, а иногда и обрывистых кос. Он разгонялся снарядом и стремительно проходил вдоль гранитных стен, пытаясь трением, на ходу, вырвать блесну. Но крючок-тройник крепко засел в челюсти Тайма.

Прошел, наверное, год. Река снова избавилась от льда. А Тайм за зиму избавился от блесны. Она отпала вместе с хрящами и нежными тканями, прикрывающими жабры. Блесна упала в каменную щель, навсегда зацепившись за гранит стальным крючком.

Блесна на дне реки, от которой Тайм освободился, стала для него знаком новой жизни. Зимой, подо льдом, блесну не было видно. Но как только весенний паводок ломал ледяной панцирь реки, унося рогатые коряги и отполированные стволы, как только вода избавлялась от черного цвета мутных ручьев, бегущих со склонов сопок, кусок железа на дне начинал пускать солнечные зайчики. Пятнышко света пробивало толщу глубокого в том месте омута. Лучик отраженного солнца доходил до самой глади долгого плеса. Так возникал знак того, что время Таймери наступило.

Тайма коснулась плавником мощного тела самца. И она первой пошла вверх по течению. Тайм всегда разрешал ей первой идти на икромет.