Мы начинаем в конце - Уитакер Крис - Страница 19

– Говорят, ты одного человека насмерть затоптал.

– Врут. Он жив.

– За что ты его?

– Просто бизнес.

– Пленку я пока у себя подержу.

Дарк уставился на нее этими своими бездонными, как два провала, глазами.

– Не суйся к моей матери, понял? Тогда, может, и пленку обратно получишь.

Дачесс вылезла из машины, но не ушла сразу. Дарк смотрел на нее, вбирал взглядом каждую подробность. Впечатывал в память ее облик. Уже поднимаясь на школьное крыльцо, Дачесс пыталась угадать, что конкретно он увидел. Мимо спешили ребята – их беззаботность вызывала головокружение.

Время еле ползло. Дачесс то косилась на часы, то отворачивалась к окну. Объяснения учителя не достигали ее ушей. Сэндвич она съела в одиночестве. Наблюдала за Робином, почти слыша легкий шорох песчинок – это утекал сквозь пальцы ее мнимый контроль над ситуацией. Страшно представить, на что способен Дарк. Нужно добыть пленку. Дарк не отдаст ее Уоку; он обещал, и у Дачесс все причины верить ему. Люди делятся на две категории – те, кто обращается в полицию, и те, кто этого не делает.

Прозвенел звонок, ребята заторопились вон из класса. Мальчишки вздумали сыграть в мяч, определить перед каникулами, за кем же первенство. В компании своих подлипал продефилировала Кэссиди Эванс.

Дачесс обогнула главный корпус, бегом бросилась к парковке, затерялась среди «Фордов», «Вольво» и «Ниссанов». Ее заметят, это как пить дать. Она выкрутится – скажет матери, что живот заболел – ничего страшного, «критические дни». Школьная администрация спустит прогул на тормозах.

Она удалялась от школы – ей смотрели вслед, буравя спину взглядами. Дачесс выбрала кружной путь – на Мейн-стрит нельзя, там полицейский участок, там Уок. Проклятая жара, просто нечем дышать. Руки-ноги липкие от пота, футболку хоть выжимай.

Фортуна-авеню, старый дом. Вот когда порадуешься, что не хватило времени уничтожить пленку.

Хлама во дворе уже нет – мусоровоз приезжал.

Значит, на пленке можно ставить жирный крест.

Тяжело дыша, Дачесс озиралась, будто на Фортуна-авеню еще мог мелькнуть хвост предательницы-надежды.

Выдохнула и побрела на пляж. До вечера сидела на песке, не отрывая взгляда от океанских волн. Хваталась за живот – взаправду разболелся, начались спазмы, Дачесс еле доплелась до садика Робина.

На обратном пути брат болтал без умолку: завтра у него день рождения, целых шесть лет – он теперь совсем большой, ему полагается ключ от дома. Дачесс улыбнулась, потрепала его по волосам. Мыслями она блуждала далеко – в таких краях, куда Робину не дай бог за ней последовать. Матери дома не было. Дачесс поджарила яичницу, и они поели, усевшись перед телевизором. Спустились сумерки. Она уложила брата в постель и почитала ему на сон грядущий.

– А зеленую яичницу[16] ты приготовишь, Дачесс?

– Обязательно.

– С ветчиной?

Дачесс поцеловала его и щелкнула выключателем. Закрыла глаза – вроде всего на секундочку. Очнулась в полной темноте. Вышла из спальни, зажгла лампу. Снаружи доносилось пение.

Стар обнаружилась на террасе, на облупленной скамейке; вся залитая лунным светом, она играла на видавшей виды гитаре и пела любимую песню Дачесс. Прикрыв глаза, та слушала. Каждое слово было как алмаз с острыми гранями.

Надо сознаться матери. Рассказать, что наделала. Сожгла единственный мост, на котором они спасались от бушующих волн. Пока – штиль и воды по колено; однако вал неминуемо нахлынет, утащит их в пучину, куда и лунным лучам не проникнуть, не нашарить их, обреченных.

Босиком, не боясь занозить пятки, Дачесс приблизилась к матери.

Ручеек аккордов все струился.

– Спой со мной.

– Нет.

Дачесс села рядом, долго возилась, устраивая голову на материнском плече. Мало ли, что она натворила; без мамы каждому плохо – даже тому, кто вне закона.

– Почему ты плачешь, когда поёшь?

– Прости.

– За что? За слезы?

– Я звонила этому, у которого студия звукозаписи. Оказалось, он хотел со мной выпить.

– И ты пошла?

Стар, помедлив, кивнула.

– Таковы мужчины.

– Что было вчера вечером?

Обычно Дачесс не спрашивала, но в этот раз ей требовалась ясность.

– Некоторые люди от алкоголя звереют. – Стар покосилась на соседний дом.

– Это Брендон Рок тебя избил?

– Все вышло случайно.

– Для него твое «нет» – пустой звук, да?

Стар качнула головой.

Дачесс этого не видела – она смотрела вверх, на древесные кроны, царапавшие небо.

– Выходит, на этот раз Дарк не виноват?

– Последнее, что я помню, – это как он помогал мне сесть в машину.

Осознание было как ледяной душ. На несколько минут Дачесс лишилась дара речи. И вдруг представила, как Дарк лапает ее мать. Упрямо стиснула зубы. Все равно – поделом Дарку.

– Завтра у Робина день рождения – помнишь?

Стар сникла. Вид у нее был прежалкий: припухлость на губе нисколько не сдулась, фингал не побледнел. С таким лицом, если в зеркало посмотреться, еще больнее станет. А подарка Робину она не приготовила. Забыла.

– Мама, я сделала кое-что плохое.

– С каждым случается.

– В смысле, непоправимое.

Стар закрыла глаза, снова запела. Дачесс прильнула к ней, стараясь не наваливаться всем весом, не мешать.

Она бы с радостью подхватила песню, если бы была уверена, что голос не дрогнет.

– Не бойся, я сумею тебя защитить. Для этого матери и существуют.

Дачесс не заплакала, хотя слезы были как никогда близко.

10

Бесчестье падения Уок пережил без свидетелей.

И на том спасибо. Шагал себе, все было нормально – и вдруг опрокинулся на спину, будто жук. Левая нога подвела. Просто взяла и отказала.

И вот он сидит в машине на больничной парковке. Приехал еще днем, но в «Ванкур-Хилл» так и не вошел. Кендрик предупреждала о проблемах с равновесием, но чтобы совсем потерять контроль, брякнуться всем прикладом? Это страшно.

Мурлычет рация. Сигналы несерьезные: «Бронсон: 2–11», «Сан-Луис: 11–45»[17]. В руке стаканчик кофе из закусочной Рози, на сиденье – обертка от бургера. Рубашка расходится на животе – прикрыть живот рукой. Вялое дежурство выдалось. Вечером, пока было еще светло, Уок проехал мимо кинговского дома. Винсент, похоже, весь в работе. Ставни снял – видно, будет ошкуривать и заново красить.

Уок обшаривал взглядом ночное небо, но мысли возвращались к болезни. Она оккупировала тело, проникла в кости, в кровь, в мозг. Синапсы вялые – информацию вроде и не теряют, но доставляют с изрядной задержкой.

Он задремал, чтобы за несколько минут до полуночи быть разбуженным очередным сигналом.

Сигнал поступил с Айви-Ранч-роуд.

Уок облизнул пересохшие губы.

Сигнал повторился.

Уок завел двигатель, прорезал фарами ночную тьму. Помчался в Кейп-Хейвен. Звонивший не сообщил никаких подробностей, просил только приехать без промедления. Оставалось молить судьбу, чтобы закончилось пустяками. Может, так и будет. Может, просто Стар опять напилась.

С Эддисон-стрит он вырулил на тихую, сонную Мейн-стрит. В этой ее части даже фонари не горели.

Выезжая на Айви-Ранч-роуд, сбавил скорость. Выдохнул, не заметив ничего подозрительного – ни скопления людей и машин, ни света в окнах.

Припарковался, все еще сравнительно спокойный, у дома Рэдли. И вдруг увидел: парадная дверь распахнута. Заныло под ложечкой, в легких иссяк воздух. Уок выбрался из машины, расстегнул кобуру. Применять табельное оружие ему еще не доводилось.

Он взглянул на дом Брендона Рока, затем – на дом Милтона. Никаких признаков жизни. Истошно крикнул сыч. Урна опрокинута – не иначе, еноты нашкодили. Одним прыжком преодолев ступени крыльца, Уок ворвался в дом.

Прихожая; тумбочка с телефонным справочником. Несколько пар кроссовок; поставлены не в ряд, а как попало. На стенах рисунки Робина – Дачесс заботу проявляет.