Паучиха. Личное дело майора Самоваровой - Полина Елизарова - Страница 21

Почти полчаса ушло на то, чтобы высчитать расход по стяжке с учетом метража квартиры. Цифры сходились: молдаване брали материалы через знакомого прораба по вполне адекватным рыночным ценам.

Почувствовав, как сильно затекла шея, Самоварова отлипла от телефона. Сделав несколько круговых движений головой, задержала взгляд на окнах пятого этажа. За плотными занавесками спряталась чья-то жизнь, давно не имеющая никакого отношения к любвеобильному учителю йоги и его восторженной, наивной ученице. Голова по-прежнему слегка кружилась, и вдруг, в начале октября, ощутимо запахло апрелем.

И в это головокружение, словно в наслоившиеся друг на друга реальности, вихрем ворвались картинки ее собственных, будто пережитых вчера переживаний.

Ей было хорошо знакомо, что это такое, чужие квартиры.

Поднимаешься по лестнице, а сердечко женское, тревожное, доверчивое, бешено отбивает чечетку. Ноги будто ватные, идти не хотят, но выполняют команду не разума, нет… какого-то абсолютного, не подчиняющегося уму центра, который определяет земные любови.

А того, ради которого преступаются нормы морали и плетется паутина ежедневного вранья, никогда нет рядом.

Он уже ждет, либо – опаздывает.

Самоварова достала из сумки телефон и, повинуясь внезапному импульсу, набрала номер Марины Николаевны.

– Приветствую! Это Варвара Сергеевна, в квартире которой был пожар.

– Как я рада вас слышать! Не поверите, только что о вас подумала! – искренне обрадовалась та.

– Вы в городе?

– Да я и живу в городе, прописана только в области.

– А зачем дознавательнице наврали? – добродушно уточнила Самоварова.

– Не хотела лишних вопросов… Живу я, правда, в новостройке, на отшибе, но работаю в центре.

– Отвлекаю?

– Нет, ну что вы!

– Может быть, как-нибудь встретимся, выпьем кофе? Не подумайте, я не навязываюсь, просто ваша история меня чем-то зацепила. Я пытаюсь попробовать себя в писательском ремесле… нужны новые эмоции.

Спохватившись, Самоварова тут же добавила:

– Я про вас писать не буду, просто вы встряхнули меня, что ли… Это очень ценно, что в наше пластмассовое время кто-то еще способен глубоко чувствовать.

На другом конце связи напряженно молчали.

– Знаете, я часто ощущаю, что время – единица относительная. Наверное, поэтому я вас хорошо понимаю, – продолжила Самоварова.

– Была бы рада увидеться, – наконец откликнулась собеседница. – У меня через полчаса обед. Если вам удобно, давайте встретимся в какой-нибудь приличной кофейне на Невском.

Варвара Сергеевна, недолго думая, назвала адрес своей любимой.

Нажав отбой, Самоварова поймала себя на мысли, что ее внезапный порыв был связан не столько с интересом к этой женщине, сколько с нежеланием идти домой, где, раздраженная то на доктора, то на Аньку, то на саму себя, она стала ощущать свою ненужность… Пожар и новая должность Валеры, ворвавшись в их отлаженную жизнь, обнажили прорехи ее нынешнего существования – все домочадцы были чем-то заняты, а она, все еще полная энергии нестарая женщина разменивала себя на нелюбимые вещи: походы по продуктовым магазинам и готовку еды. Прислушиваясь к шорохам на площадке, она медленно сходила с ума от переизбытка свободного времени.

Стоило ли говорить, что за истекшие дни, зациклившись на подкинутых к двери мусорных мешках, она не написала ни строчки!

В жизни часто случается, что с чужим человеком мы больше бываем самими собой, чем с ближним, рядом с которым упорно играем некогда заученную роль.

Даже с Валерой, знакомство с которым помогло ей выйти из мрака, Варвара Сергеевна давно лукавила, вжившись в роль чудаковатой, местами капризной подруги, за действиями которой (по его мнению и с ее молчаливого согласия) требовался постоянный контроль.

Когда же из их отношений стало исчезать очарование пульсирующей влюбленности, волшебным образом изменившее ее взгляд на мир?

Спонтанность сменилась стабильностью, внезапные поцелуи – скорыми «чмоками», кулинарные шедевры доктора – дежурной яичницей и жарким, предусмотрительно приготовленным сразу на три дня, а ее беспокойные, не всегда стройные мысли, высказанные вслух, уже не умиляли доктора как прежде, а вызывали у него снисходительную усмешку.

Откровения Марины Николаевны приоткрыли запретную и, как казалось Варваре Сергеевне, наглухо закрытую дверь: она вдруг затосковала по молодости, а конкретно – по тому времени, когда была отчаянно влюблена в полковника Никитина.

Добираясь пешком до кафе, Самоварова думала о том, что даже в своей тогдашней несчастливости все-таки была счастлива.

Или это неверная память как в кривых зеркалах искажала воспоминания, выкидывая все нелицеприятное и преувеличивая давно перегоревшие восторги?

Прошлое назойливо цепляется к сознанию тогда, когда есть пустоты в настоящем.

Возможно, перемены в отношениях с доктором начались прошедшим летом, когда судьба забросила их в подмосковный поселок, в дом Лешкиного друга, у которого исчезла жена1*.

Андрей, которого доктор знал с детства, категорически не хотел привлекать к розыску официальные органы, потому и обратился за помощью к Валерию Павловичу, узнав, что его гражданская жена – бывший следователь.

Поступок Алины, сметающий все приличия и подрывающий основы брака, неожиданно отразился и на отношениях Самоваровой и доктора.

Читая ее дневник, Варвара Сергеевна невольно приняла ее сторону – за внешним благополучием девушка-интроверт годами скрывала бушевавшие в ней страсти. Ее пронзительная исповедь не могла не отозваться в душе человека, которому выпала сомнительная роскошь хоть раз в жизни безумно любить.

Доктор, наблюдая за развитием той истории, не раз высказывал вслух категоричную позицию среднестатистического русского мужчины, заключающуюся в том, что «взбесившуюся с жира и удравшую из семьи бездельницу Алину давно пора подлечить, дабы выбить из ее головы нездоровые мысли».

Так неожиданно обнажилась невидимая до того трещина – чувствительная Самоварова, как и много лет назад, по-прежнему считала, что любовь оправдывает если не все, то многое. Доктор же был иного мнения и считал любое неудобное для здорового общества чувство помешательством, требующим излечения с помощью психотерапии, а то и корректирующих сознание препаратов.

Марина Николаевна ждала ее в кафе.

Она заняла самый дальний столик, подальше от входа и стойки с заманчивыми, возбуждающими аппетит десертами, таким образом продемонстрировав, что настроена на откровенный разговор.

Варвара Сергеевна вошла с настроением, какое бывает у женщин, когда неожиданно захотелось поговорить по душам. Она была одновременно и спокойна, и взбудоражена.

Марина Николаевна выглядела все так же элегантно, разве что светлая эластичная водолазка уж слишком подчеркивала чрезмерно худую, с выступавшими ключицами спину. Присев напротив, Варвара Сергеевна сразу заметила ее бледность и синеву под глазами.

Она наконец поняла, почему Марина Николаевна при первой встрече показалась ей красивее, чем впоследствии.

Дело было в дымчатых очках.

Хорошие филлеры в руках грамотного косметолога придали увядающей коже объем и хорошо увлажнили лицо, но с областью глаз, в уголках которых лучиками разбегались морщинки, женщинам с таким типом кожи (это Самоваровой было хорошо известно на собственном примере!) было сложно что-либо сделать.

Варвара Сергеевна, с позиции старшей, решила задать тональность предстоящей беседе.

– Вы сказали, что подумали обо мне в тот момент, когда я позвонила, – мягко улыбнулась она своей новой приятельнице.

– Именно так… Я как раз сидела и думала вам написать.

– Что-то вспомнили еще? Про того мужчину?

Самоварова произнесла это без прежней иронии.

– Вспомнила, но, боюсь, моим словам нельзя доверять.