Семья Буссардель - Эриа Филипп - Страница 167

Она остановилась, потому что муж поднялся и, встав перед ее креслом, смотрел на нее с добродушной улыбкой; потом развел руками и принял самый сокрушенный вид.

- Дорогая Амели! - сказал он. - Вы правы сто раз, тысячу раз правы! Вы такая умная, такая рассудительная женщина... Ну да, да, это же ясно. И я скажу без обиняков: вы правы. Действительно, пора мне остепениться. Я исправлюсь. Ступайте спокойно к себе, - добавил он, видя, что она растерянно смотрит на него, онемев от изумления. - Я понял все, что вы сказали, и даже то, о чем вы умолчали. Вы, как всегда, нашли самые убедительные доводы. Клянусь, я стану совсем другим. Вот тогда и судите о Викторене Буссарделе.

Взяв ее за руки, он помог ей подняться с кресла и подвел к двери. У порога он хотел ее поцеловать. Она невольно отшатнулась. Он посмотрел на нее с легкой улыбкой, говорившей: "Я не настаиваю", - и, почтительно поклонившись, поцеловал ей руку.

Вечером его ждали, чтобы сесть за стол. Через четверть часа, видя, что его нет, хозяйка дома позвонила и велела подавать; Амори по своему почину сел напротив нее.

Когда пришло время ложиться спать, она поднялась к себе на второй этаж и оставила свою дверь, выходившую в коридор, полуоткрытой. Около трех часов утра она услышала тяжелые, неровные шаги своего мужа; то же самое было и в две следующие ночи.

Она признала свое поражение и не удивилась ему, а это показало ей самой, что в глубине души она никогда серьезно не рассчитывала убедить мужа и переделать его натуру. Это была глыба, каменная стена, о которую она разбилась бы. Надо было принять соответствующее решение: признать Викторена неисправимым и заботиться лишь о том, чтобы ограничить ущерб, который он причиняет. Она вступила в соглашение со старым писцом, и он обязался стоять на страже в конторе у сквера Лувуа, ограждая Викторена от нежелательных посетителей. Она дошла до того, что подкупила камердинера мужа, чтобы он точно так же действовал на авеню Ван-Дейка.

Оставалось уладить вопрос о возвращении распутника домой в ночные часы; сыновья - пятнадцатилетний Теодор и десятилетний Фердинанд, которых с недавнего времени поместили в отдельной комнате, над бельевой, - могли когда-нибудь увидеть, как отец, шатаясь, бредет ночью через двор. Госпожа Буссардель вспомнила о садовой калитке - заржавленный ключ от нее она нашла в ящике письменного стола покойного свекра.

Однажды этот ключ попал в руки камердинера Викторена, а замочная скважина оказалась хорошо смазанной. Викторен, послушный, как животное, потребности которого щедро удовлетворяют, безмолвно подчинился новому порядку и, возвращаясь по ночам под родной кров, проходил теперь через калитку. В маленькой гостиной нижнего этажа ждала свеча, горевшая на столике у застекленной двери, от которой у него тоже был ключ.

Госпоже Буссардель казалось, что она нашла modus vivendi {приемлемые условия существования - лат.}. К несчастью, Викторен совершенно не умел сдерживать себя. Уже несколько недель жена не читала ему наставлений, а посему он уходил по вечерам чаще, возвращался позднее, с трудом вставал по утрам. Как ребенок, каким, в сущности, и оставался во многом этот сорокапятилетний человек, он отказывался подняться с постели, жаловался на какое-нибудь недомогание, обычно проходившее у него к двенадцати часам дня. Впрочем, если он все-таки шел утром в контору, он попросту спал там, запершись в бывшем отцовском кабинете, который, по его требованию, отдали ему, а не Амори. Госпожа Буссардель все знала и, уже не мечтая о невозможных переменах, горевала лишь о том, что ее муж не нашел какого-нибудь способа развратничать, не пропадая где-то по ночам...

Однажды утром она приказала уложить ей вещи в саквояж, приготовить дорожный несессер и отправилась в путь, не взяв с собою горничной. Она не сказала, куда поехала, пробыла в отсутствии пять дней, и, когда возвратилась, никто не осмелился ее расспрашивать. После смерти свекра ее самовластие еще больше усилилось.

Через некоторое время после этой отлучки она как-то вечером, когда муж опять не обедал дома, сообщила за столом, что вновь взяла к себе на службу Аглаю и та приедет на следующей неделе; она возлагает на Аглаю обязанности экономки, поручает ей верховный надзор за бельем всего дома, столовым серебром и собранием редкостей, стоявших в горках. Буссардели не моргнув выслушали эту новость. Впрочем, за столом в тот день было только двое свидетелей событий, происшедших шесть лет назад, - Амори и Каролина. Они в эту минуту избегали смотреть друг на друга.

Итак, приехавшая из Лилля Аглая вновь обосновалась в доме; встретили ее Буссардели с подлинным или притворным равнодушием. Она мало изменилась, скорее даже похорошела; приближаясь к тридцати годам, она была как наливное, румяное, спелое яблочко.

Она поселилась в своей прежней комнате, но уже одна. Предполагали, что муж ждет ее в Лилле, оставшись там с двумя их детьми; старший их сын родился вскоре после того, как Аглаю выгнали из дома Буссарделей, а другой - три года спустя. Но как-то раз из ответа, который госпожа Буссардель дала на вопрос своей дочери Эммы, все такой же любопытной девицы, стало известно, что Дюбо записался добровольцем в армию. Действительно, Аглая изредка получала письма из Тонкина, так как ее муж, соблазнившись возможностью приключений, вступил в войско генерала Буэ. Викторен, у которого были связи в самых различных кругах, добился, чтобы в экспедиционном корпусе Дюбо возвратили нашивки капрала.

На посту экономки Аглая была еще больше, чем раньше, прикована к дому. Когда госпожа Буссардель на пасху или на летние каникулы уезжала с детьми в Берри, Аглая оставалась в Париже и вела хозяйство, пока Викторен и Амори находились в городе.

Дети Аглаи подрастали в Лилле под присмотром деда и бабки с материнской стороны. Два раза в год за ними присылали слугу и баловали их поездкой в Париж, чтобы они могли повидаться с матерью, которая никогда не просила отпуска.

Весною 1885 года на авеню Ван-Дейка пришла печальная весть: Дюбо был убит в бою с Черными знаменами. Семья Буссардель собралась в комнате вдовы выразить ей свое сочувствие. Хозяин произнес перед всеми импровизированную речь - краткое, но прочувственное похвальное слово в память покойного, лихого удальца, сложившего во славу французского оружия свою голову у врат Китая. Госпожа Буссардель вызвала телеграммой обоих сирот, и они целую неделю прожили с матерью. А затем они уехали, и жизнь пошла своим чередом.