Смерть старателя - Цуканов Александр - Страница 10

– Скажу – подашь. Нет, стоишь молча и держишь крючками мышцы, где покажу, расширяешь рану.

Доктор оказался словоохотливым. Весь процесс с подготовкой и саму ампутацию руки он проговаривал с веселыми прибаутками: «Пульс проверь после хлороформа, а то будем с трупом напрасно возиться… Обрабатываем, надрезаем. Косточку пилим осторожно. Мышцы раздвинь крючками! Так, так… А теперь закрываем всё мышцами, потом кожным фартуком. Видишь, как кожа тянется хорошо. Не случайно фашисты из нее шили перчатки. А теперь все сшиваем. Сшиваем не торопясь. Снова всё йодом. Бинтуй, Цукан, ты воевал, небось приходилось.

Лизовский стоял рядом усталый и больше не балаболил. Приказал прибраться и прокипятить инструмент, потом плеснул в мензурку спирту и, не дожидаясь, когда Цукан выпьет, вышел из операционной.

Больничка в лагере не бог весть какая. Лекарства разворовывались, антибиотики американские уходили вольняжкам за деньги. Но инструмент все же имелся. А тут с одним ножиком да аварийным топором… Но другого выхода нет, жалость губительна в подобных делах.

Цукан дважды примотал ремнями парнишку к креслам, приговаривая: «Будет больно, я знаю, так ты кричи. Главное не молчи. Аптечка добрая. Ножик на гранитном булыжнике я отточил. Спирту маленько имеется. Хлороформа нет, поэтому придется тебе, Витя, терпеть. Еще чуток развиднеется – и начнем».

Перед отсечением стопы Цукан смазал йодом кожу вокруг намеченного разреза, заново наложил жгут, чтобы перекрыть артериальный ток крови к оперируемому участку. Дал хлебнуть разведенного спирта.

Затем начал обрезать ножиком кожу, расширил рану крючками, стал резать сосуды, сухожилия. И тут Виктор завыл, задергался так, что пришлось остановить работу. Влил ему в рот немного спирта.

– Терпи! Иначе сдохнешь. Терпи, мать твою так!

Кожу обрезал старательно в виде фартука – этакий лоскут, чтобы можно было закрыть кость. Крупные сосуды перевязал леской, смоченной спиртом, мелкие нитками. Начал пришивать кожу, и снова крик, нервическая дерготня. Кое-как управился, усевшись задницей на колено. Парень затих, то ли впал в забытье, то ли умер, что ни проверить, ни оторваться. Присыпал рану стрептоцидом. Когда сшивал кожу тонкой капроновой леской, которую обнаружил в одной из сумок, начала колотить дрожь. Едва справился. Забинтовал туго культю. Укутал разными одежками. После этого потрогал артерию на шее. Кровь слабо пульсировала, а что там дальше, одному Богу известно. Еще бы пару дней продержаться. Снегопад кончился, начнут активно искать и непременно найдут.

«Надо костры заготовить возле самолета», – размышлял, сидя в кресле. Он перебирал подробности: не упустил ли чего-то важного. Врач как-то говорил, что больной долгое время ощущает присутствие удаленной конечности, пытается шевелить пальцами, но постепенно эти ощущения пропадают. Такая рана долго мокнет, кровоточит. Надо каждый раз делать перевязки. А у него оставался всего один стерильный бинт. Потом придется кипятить, добавляя золу от костра. Но это его не пугало, он был уверен, что их скоро найдут…

Глава 4. Магаданская история

Магадан – как странный понятийный ряд жил с ним постоянно, отступая на задний план, и словно бы сон, стирался из памяти насовсем, а потом возникал вновь, пугая своей необычностью. Уезжали Малявины из заснеженной Колымы ранней весной, и его, худосочного подростка, оглоушило новизной переезда на материк, в некий город со странным названием Уфа, его колбасило от предстоящего полета на самолете, поэтому сам Магадан не запомнился, зацепило краешком здание универмага, где покупали кожаные ботинки, и аэропорт Сокол в широкой Арманской долине. Ваня много раз слышал от матери: «Магадан! Это необычный северный город». Она говорила с восхищением, потому что приехала молодой, романтично настроенной женщиной, готовой жить чуть ли не в чуме с эвенками. А тут широкий проспект с каменными домами, магазины, театр, где она побывала дважды…

Отец с ней не спорил, лишь усмехался да помянул пару раз Нагаевскую бухту и Колымское шоссе, парк культуры и отдыха с каким-то потаенным сарказмом. Зато не раз вспоминал пиво «Таежное».

– Такое не делают больше нигде, – уверял он, – потому что главный пивовар – великий специалист, его пытались переманить в Москву, предлагали квартиру с видом на Кремль, а он сказал, как отрезал: от добра – добра не ищут. Однажды приехали мы на завод с бумагой от ОРСа, чтобы получить к майскому празднику три бочки пива, а в отделе снабжения от ворот поворот: пусто, только на следующей неделе… Триста верст на ЗИЛе от Усть-Омчуга отмахали. Ну, я и прошелся на них по-казачьи в полный голос. А там мужчинка сидел лобастый с проплешиной во всю голову – усы бы наклеить – вылитый Ленин в ссылке. Он ажно привстал. Спрашивает: «С каких мест будешь?» Так вот и познакомились с Алексеем Григорьевичем, как его здесь величали.

Мой земляк оказался. С Дону из станицы Новогригорьевской. А тетка была выдана замуж за Качалинского казака. На том мы и подружились…

Однажды к нам в Алдан завезли чешское, бочковое. Честно сказать, пивко хорошее. Но с магаданским не сравнить, особенно с тем, каким угощал меня прямо на заводе Алексей Григорьевич. Высочайший профессионал!

Отец слегка приукрашивал эту историю и рассказывал с юморком, а Иван удивленно смотрел, восторга не понимал. У отца полстраны ходило в земляках. Он и немца туда бы причислил, доведись встретить, потому что два месяца прослужил в Германии и любил вставить в разговор немецкие слова. Они ему нравились своей необычной хлесткостью. В Уфе Цукан пацаном запомнил полсотни обиходных татарских слов и потом, случалось, что казахи или узбеки в северной глуши, обнимали его как родного, когда он вставлял в разговор «зур якши, туз бар…» Поработав сезон на промывке с якутскими парнями, он легко влазил в их разговор. Позже говорил, что якутский, сродни татарскому, легко запоминается и щеголял непонятным для всех остальных: «Туругур» или «Улахан махтал». Якуты от этих фраз расплывались в улыбке, а в местном кафе ему доставался лучший кусок оленины.

Сразу после прилета в Магадан Малявин на такси подъехал к гостинице «Северная», затем к «Советской» и всюду грубоватое «мест нет». Таксист подсказал: «Ты в паспорт синенькую вложи и сразу найдут». Действительно, место нашлось в престижной гостинице на улице Ленина. Хорошо устроился в двухместном номере, одно беспокоило, что большие деньги, казалось бы, те триста двадцать рублей, что он получил при расчете в московском издательстве, быстро подтаивали.

На площади возле нового автовокзала Иван Малявин первым делом нашел справочное бюро. Женщина пожилая, доброжелательная, долго расспрашивала про Аркадия Федоровича Цукана, а когда ничего не нашла в своих толстых адресных книгах, то посоветовала обратиться в местное ГУВД. «У них данные на всю область и Чукотку, а у меня только по городу Магадану».

Вспомнил про главного технолога, с которым дружил отец…

Пивоваренный завод находился на улице Пролетарской. Словоохотливый таксист, узнав в нем приезжего, сразу выступил в роли гида. Рассказал про улицу Портовую, которая называлась Колымским шоссе и начинала застраиваться сначала зэками, а потом пленными японцами. Руководили питерские архитекторы… «А пиво у нас уникальное! Я точно знаю, – похвастался таксист. – Помимо солода в него добавляют стланиковый экстракт. Ну и водичка классная из подземных источников. Начал наш завод действовать тут еще до войны в бревенчатой двухэтажке, а уж после развернулись. Тут баба-огонь была директором, при ней завод обустроился и пошел вверх… Я пока в магазинчик схожу, а ты маякни, если что, неохота мне порожняком елозить».

Дальше проходной Ивана не пустили. Правда, позвонили в приемную, потом в кадры и с необычной вежливостью пояснили, что Алексей Григорьевич умер два года назад и его провожали в последний путь всем заводом.

– А пиво теперь стало не то, честно тебе скажу, – неожиданно разоткровенничался вахтер.