Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Корецкий Данил Аркадьевич - Страница 1230

— Чтобы с «браслетами» больше проколов не вышло, у нас есть одна штука. — Викентьев отпер сейф, порылся и положил на стол тяжелый газетный сверток. — Изучи, Валера, тебе с ней работать…

Подполковник аккуратно развернул газету. В ней оказался отрезок толстой стальной полосы с массивными откидывающимися, как у амбарных замков, дугами с каждого конца.

— Это никак ни сломать, ни разорвать.

Викентьев защелкнул запоры, показал, как они открываются маленьким шестигранным ключом.

— Теперь сам попробуй.

— Да это колодки… Килограмм шесть будет? — Валера открыл замки, закрыл, снова открыл. — Сварка какая-то грубая… Самодельщина, что ли?

— А ты думал, централизованное снабжение? Сами крутимся! — чертыхнулся Сергеев. — Голь на выдумки хитра…

— Слушай, Саша, а почему ты сказал, что мне повезло? — вспомнил вдруг Попов. — В чем оно, это везение?

Сергеев и Викентьев переглянулись.

— Поймешь! — коротко ответил за майора руководитель специальной оперативной группы.

Глава восьмая

По пустынной улице сквозь мигающие, как глаза зверей, желтые огни работающих в ночном режиме светофоров на скорости восемьдесят километров в час несся хлебный фургон. Запоздалые прохожие провожали его глазами, веселая компания, растянувшаяся на проезжей части дороги от ресторана «Интурист» к стоянке такси, шарахнулась на тротуар.

— Пользуются, что ночь, и гоняют пьяными! — возмутился дородный мужчина с повадками начальника средней руки. — Надо бы номер записать.

Это не имело смысла. Машина не была зарегистрирована ни за управлением хлебопродуктов, ни за отделом торговли. К тому же вел ее совершенно трезвый сержант Федя Сивцев: в обыденной жизни милиционер-шофер, а сейчас — пятый номер спецопергруппы «Финал». Он был в штатском — легкой, не стесняющей движений одежде, под курткой на поясе висела кобура с пистолетом.

Рядом сидел второй номер — подполковник Викентьев в форме, но не своей обычной, зеленой — внутренней службы, а в серой, милицейской. На коленях он держал короткий, со складным прикладом и утолщенным дульцем автомат «АКС-74У» — специальную модификацию армейского оружия, удобного в ближнем бою.

В кузове — не деревянном, обитом жестью, а сваренном из прочного стального листа, располагались капитан Попов и майор Сергеев, оба в штатском — легкой, не стесняющей движений одежде, без всяких галстуков, хлястиков и шнуровок. Слева на поясе у каждого довольно откровенно топорщилась кобура, в которой лежал макет пистолета. Настоящий «ПМ» находился в правом кармане с досланным в ствол патроном, и это не считалось нарушением.

Четыре крохотные камеры в углах фургона были пусты. Одной вскоре предстояло принять кратковременного пассажира.

Фургон с надписью «Хлеб» вырвался из города на простор магистральной трассы и в соответствии с инструкцией увеличил скорость до девяноста. Обычная хлебовозка обязательно стала бы выть, гудеть и скрипеть, угрожая каждую минуту развалиться. Спецмашина опергруппы «Финал» шла ходко, без видимого напряжения, и в этом была заслуга руководителя группы Викентьева, не жалеющего спирта для авторемонтников и лично вникающего во все тонкости технического обслуживания.

Сейчас Викентьев напряженно наблюдал за трассой и лицо его больше, чем когда бы то ни было, напоминало каменную маску. Незаметно для пятого номера он расстегнул кобуру, потому что стрелять вправо из автомата несподручно, да и не развернешься быстро в тесноте кабины. Опасность нападения на спецмашину в данный момент существовала чисто теоретически, но Викентьев готовился к нему, как к вполне реальному событию, которое может произойти на любом участке тридцатикилометрового пути до Степнянска.

В Степнянске находилась старая, еще дореволюционной постройки, тюрьма. В нее этапировались смертники со всей южной зоны; Считалось, что там и исполняются приговоры. Это было устоявшимся заблуждением, которое осведомленные люди не опровергали. Недаром Попов так удивился, узнав сегодня о порядке работы.

Попов действительно был удивлен. Необычным оказался инструктаж о соблюдении мер безопасности, необычна экипировка: макеты оружия для отвлечения внимания объекта в случае нападения, защитные очки, всевозможные хитрости и уловки. И самая большая неожиданность — развеянный миф о Степнянской тюрьме.

«Почему? — спросил он Викентьева. — Ведь проще группе съездить на исполнение, чем возить объект туда-сюда. И риска меньше…»

Викентьев не был расположен к разговорам, а потому сухо отмахнулся: «Вначале пройди полностью весь цикл, от начала до конца, потом спрашивай, что непонятно. А скорей всего — сам во всем разберешься».

В кузове фургона было душно, тусклый свет желтоватой лампочки под матовым плафоном усиливал это ощущение. Сергеев монотонным голосом пересказывал различные ЧП из обзоров практики «Финалов». Примеры он подобрал таким образом, чтобы подтвердить высказанные им тезисы: любая живность, даже заяц, если загнать в угол, — представляет опасность для охотника. Самая опасная на свете дичь — это человек. Значит…

— …Зубами вытащили из табуретки и заточили о стену. Получился вроде как небольшой стилет…

Попов с трудом провернул проржавевший раструб вентиляционной шахты. В стальную коробку пошла струя прохладного ночного воздуха. Он несколько раз глубоко вздохнул.

— …знаешь, в вентиляционном отверстии, из тонкой проволоки? Расплели ее аккуратно и сделали удавку. Значит, оба вооружились. Потом один пропустил лямку под мышками и вроде повесился, язык вывалил, а второй в дверь колотить. Расчет простой — глянет постовой в волчок и забежит удавленника спасать… Хорошо опытный старшина попался — объявил тревогу и вместо одного в камеру зашли шестеро да с резиновыми палками…

Попов подумал, что муторно ему стало от разговоров Сергеева.

— Скажи-ка, Саша, почему на спецмашине «Хлеб» написано, а не «Молоко», например, или там «Мясо», «Мебель»? — перебил он майора.

— Ее несколько раз перекрашивали. То «Аварийная», то «Техпомощь», то «Лаборатория». Но «Хлеб» удобней. Его ведь ночью развозят, а значит, вопросов меньше. Так и осталось, хотя генералу не нравится.

— Почему?

— Кто его знает. Викентьев спорил-спорил и своего добился.

— Генерала переспорил?

— А то! Знаешь, какая у него воля? Железный Кулак! А зэки зря прозвищ не дают.

Сергеев продолжал рассказывать теперь уже про Викентьева. Попов облегчения не испытывал. Ему по-прежнему было душно, мутило. Может, оттого, что в кузове нет окон? Укачало? Но он понимал: дело в другом. В предстоящем. Как бы не оскандалиться… Сергеев рассказывал про судью, пожелавшего увидеть, как исполняется его приговор, — бедняга брякнулся в обморок, потом месяц лечил нервное расстройство. И с той поры этих приговоров не выносит…

Фургон вкатился в Степнянск, снизив скорость, порыскал по узким улочкам, раскачиваясь на ухабах и колдобинах, и наконец оказался у высокой глухой стены с огромными металлическими воротами, выкрашенными в зеленый цвет.

Викентьев нажал кнопку, и в кузове несколько раз мигнула тусклая лампочка под матовым плафоном — знак того, что остановка является плановой. Если бы условного сигнала не последовало, третий и четвертый номера должны были достать оружие, открыть замаскированные бойницы в бортах фургона и приготовиться к отражению нападения.

Ровно в ноль тридцать, в точном соответствии с графиком, машина въехала под своды Степнянской тюрьмы, именуемой в официальных документах Учреждением КТ-15, и замерла в гулком, отделанном белой плиткой зале, напоминающем шлюз. Такое впечатление создавали тяжелые, с массивными запорами ворота сзади и впереди, которые никогда не открывались одновременно, чтобы внутренний, тюремный, и внешний, вольный, миры не могли соединиться напрямую.

Здесь разгружались автозаки, проводилась перекличка, прием-передача личных дел, обыск и фельдшерский осмотр. Неприятная, но привычная для обеих сторон процедура длилась достаточно долго, под высоким потолком скапливался неразборчивый гул, из которого иногда вырывалось злое ругательство, забористая частушка, глумливый смех или истеричный плач. Временами невнятную мешанину слов и других звуков разрубали властные выкрики команд, гул немного стихал, а после последнего приказания и вовсе наступала тишина, тишина ожидания: створки внутренних ворот начинали наконец медленно расходиться.