Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Корецкий Данил Аркадьевич - Страница 1176

— Может быть, пристает неспроста. Хотя…

— В том-то и дело, что «хотя». Мы, как саперы, ошибаемся только один раз. Иногда думаешь, что человек провокатор, а он оказывается честнейшим патриотом. Что ж, господин Паскутти объявил себя «сочувствующим» и, главное, все разумно доказал. Я отслужу молитву на очередном бдении в своей богадельне за упокой его черной души. Между прочим, господин мажордом, не мешало бы выпить по рюмке хорошего коньяка из запасов его превосходительства посла за успех твоей операции, Владимир. Я вынужден с огорчением заявить, что должен значительно сократить ваши запасы спиртного, синьор. Прошу ящик «Курвуазье».

— Опять «Курвуазье»? Да ты с ума сошел, Стефан!

— Нужно! Вернее, крайне необходимо! Последних троих русских я выручал на «мерседесе», принадлежавшем заместителю начальника специального отдела гестапо при римской военной комендатуре майору СС Петеру Коху. Тогда я тебе не рассказал всей этой истории. А она, в общем-то, заслуживала внимания. Помнишь историю с немецким интендантом Францем Нойманном?

— А, это тот, которого ты отправил на тот свет без пересадки с прямого поезда Берлин — Рим?

— Вот-вот. Его ведь в Риме никто не видел, а в этой суматохе искать интенданта не очень легко. Кстати, его мундир даже не пришлось перешивать. Покойный Франц был моего роста и такой же сутулый. Друзья лишь подчистили кое-что в его документах. И я стал не Нойманн, а Брюкке— майор Франц Брюкке. Ты знаешь, что немцы любят собираться в ресторане «Виноградник кардиналов». Я там тоже иногда бываю. Однажды, зайдя помыть руки, увидал стоящего спиной эсэсовца, который сам себе делал укол. Увидев меня, он ничуть не смутился. Мне достаточно было взглянуть в безумные зрачки господина офицера, чтобы понять его безразличие к моему появлению. Наркоманы все такие. А этот, судя по всему, в безнадежной стадии. Ты сталкивался с морфинистами, Владимир?

— Нет, не приходилось…

— Это страшная вещь. Все начинается или с любопытства, или с медицины.

— То есть как это — с медицины?

— Очень просто. Обезболивающий укол, который дает два часа передыха и необыкновенной легкости в теле. А потом боль возобновляется, и опять укол, и еще… Через короткое время человек уже не может обходиться без заветной ампулы. За нее он готов отдать все. Затем печальный финал. Но не в этом дело. Я не вдавался в подробности приобщения Петера Коха к армии морфинистов. Скорее всего, это было любопытство. Но мне показалось, что эсэсовец может оказаться не бесполезным для нас. Мы познакомились. Узнав, что я интендант, Кох с места в карьер попросил достать «для приятеля» морфий по любой цене. Я понял, что у него критическое положение. Ты же знаешь, что фельдшер нашего «Руссикума» мой большой друг. На другой день майор получил пару ампул. Ты бы видел, как у него задрожали руки! «Что тебе нужно?» — спросил он сразу же перейдя на «ты». «Автомобиль, желательно „мерседес“». — «Зачем?» — «Перепродать, чтобы в следующий раз достать тебе этого зелья еще…» — «Хорошо». На другой день я получил вполне приличный «мерседес», а Петер Кох стал моим закадычным «другом», почти что рабом. Теперь он попросил меня достать хорошего французского коньяку. У них намечается торжество по случаю дня рождения коменданта Рима. Я обещал ящик «Курвуазье» в обмен на несколько картин старых итальянцев, которые они «реквизировали» в одном частном музее, и личное приглашение принять участие в торжестве, понимаешь?

— Это очень опасно.

— Знаю. Но ведь ты едешь на встречу к синьору Паскутти тоже не для того, чтобы сыграть с ним партию в бочи![128]

— Хорошо. Как вынесешь ящик?

— Придется опять по галерее в сопровождении крыс. Мне помогут ребята…

— Так, ну вроде всё. Операция с пленными переносится. Мы получили сведения, что их задержат в районе Номентаны недели на три. Поэтому побег нужно как следует подготовить. Значит, ты будешь в «Одеоне»?

— Да.

— Хорошо. После этого посиди в «Руссикуме», как я тебе сказал. Отдохни и подумай…

Глава VIII

АРДЕАТИНСКИЕ ПЕЩЕРЫ

Перед входом в театр «Одеон» стояла большая толпа. Все спрашивали лишний билет. «На дне» Горького в дни гитлеровской оккупации! Несколько грузовиков с немецкими солдатами, стоявшими в переулках неподалеку от театра, никого особенно не волновали. Немцы вели себя смирно. Исполнитель роли Сатина в пьесе, Ренато Чиаленте, был встревожен: не пришла Людмила Южина — связная римского подполья, она должна была принести листовки… В конце спектакля верные ребята разбросали бы их с галерки…

Ренато волновался еще и потому, что это был не обычный спектакль.

Судьба странных персонажей русской пьесы казалась близкой, понятной в этом попранном гитлеровцами городе, как понятны и человечески просты были слова Сатина. Овации не смолкали.

— …Человек может верить и не верить… Это его дело! Человек — свободен… Он за все платит сам: за веру и неверие, за любовь, за ум — человек за все платит сам, и потому он свободен!..

Актеру не дали продолжать. Весь зал в каком-то едином порыве поднялся с кресел:

— Браво, Чиаленте! Браво, Ренато! Свободу Италии! Да здравствует Италия и свобода!

Чиаленте встал, хотя по мизансцене должен был сидеть за столом напротив Барона. Какие-то судорожные комки подступили к горлу, по спине побежали мурашки. Тело стало невесомым.

— Человек — вот правда! Что такое человек?..

Ренато быстро перешел на другой угол сцены. Там, рядом в ложе сидели представители гестаповской «аристократии».

— Это не ты, — продолжал Чиаленте, выбросив руку в сторону ложи, — не я, — он ткнул себя пальцем в грудь, — не они… Нет! — Он еще раз повернулся к ложе. А потом, перейдя на середину сцены, продолжал, уже не смотря в сторону гестаповцев: — Это ты, я, они, старик, Наполеон, Магомет… в одном. Понимаешь? Это — огромно! В этом — все начала и концы… Все — в человеке, все — для человека! Существует только человек, все же остальное — дело его рук, его мозга! Чело-век! Это — великолепно!

Его опять прервали:

— Браво, Чиаленте! Ты молодец! Долой фрицев!

— Надо уважать человека, — кричал Ренато в черный портал зала. — Не жалеть… не унижать его жалостью… уважать надо! Выпьем за человека, Барон!

Никогда за всю свою актерскую жизнь Ренато не имел такого успеха. Его и других актеров вызывали много-много раз. Он слышал, как бурно скандировала галерка: «Немцы, вон из Рима! Город должен быть свободен». Ложа с немцами молчала. Она быстро опустела после финальной сцены. Разъехались и грузовики с солдатами в серо-зеленых шинелях…

У выхода из театра актеров ждала группа молодежи. К Ренато незаметно подошел Стефан. Тихо спросил:

— Ренато, ты не знаешь, что с Людмилой?

— Нет. Она не пришла. Поэтому и с листовками ничего не получилось…

— Это ничего. Успех был замечательный, и все поняли, что гитлеровцам нечего делать у нас. Ну ладно, прощай. Завтра я свяжусь с нашими, узнаю, почему Людмила запоздала.

Чиаленте шел по тихим римским улицам. Дул свежий ветер. «К хорошей погоде», — подумал актер. Сквозь рваные края быстро бегущих облаков проглядывала луна, заливая голубоватым светом старые дворцы и развалины Вечного города. «Ах Людмила, Людмила, что же ты всех так подвела!» Когда в последнем акте, услышав реплику Барона: «Эй… вы! Иди… идите сюда! Там на пустыре… там… Актер… удавился!» — Чиаленте негромко, но отчетливо произнес последние слова Сатина: «Эх… испортил песню… дур-рак!», он говорил это галерке, своим ребятам, чтобы они поняли, что не он виноват в отсутствии листовок.

Луна зашла за облака. Прямая и широкая улица XXI апреля стала как-то уже и сумрачней. До площади Болонья оставалось недалеко, а там в одном из переулков и дом актера. Сзади раздался шум мотора. Чиаленте обернулся. На огромной скорости с потушенными фарами издалека мчалась легковая автомашина, сворачивая к кромке тротуара. «Кто же это носится как угорелый?»— подумал Ренато. Больше он ничего не успел подумать. Перед глазами вспыхнул огненный круг, и потом все погасло…