Антология советского детектива-43. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Любимов Михаил Петрович - Страница 1480

И грянул марш “День Победы”, гремевший однажды на юбилее Челюсти в специальном зале ресторана. Певец в поношенном фраке пел тогда, выкатив грудь, прямо перед очами Николая Ивановича: “День Победы порохом пропах, День Победы с сединою на висках”, и юбиляр, который во время войны только пошел в школу, хмурил лоб и вздыхал, скромно опустив голову, словно вспоминал трудные дни, когда он и другие герои спасали Мекленбург и весь мир от коричневой чумы. Марш оглушал меня, перемешиваясь со строчками о голубых и белых розах, я снял навесной замок и пропустил Хилсмена вперед.

– Посмотрите, какой уютный склад, Рэй. – И почему-то вспомнил дядьку, скомандовавшего взводу “Вперед!” и первым прыгнувшего со второго этажа семинарии (большинство поломали ноги, двое испугались, не прыгнули и были отчислены дядькой, а сам он схватил выговор за авантюризм в работе с кадрами).

Я ударил его по затылку рукояткой “беретты” – шмяк! – прикоснулся не сильно, как учили, но вполне достаточно, чтобы он кулем опустился на пол.

Рамону Меркадеру, когда-то проводившему “экс”, было гораздо проще: он бил Троцкого альпийской киркой сверху вниз, а мне пришлось чуть встать на цыпочки и откинуться назад, чтобы замахнуться. Прости мне, Господи, грехи мои. Прости мне, Господи. Вы слышали, что сказано древним: “не убивай”: кто же убьет, подлежит суду. А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; кто же скажет брату своему: “рака”, подлежит синедриону, а кто скажет: “безумный”, подлежит геенне огненной. Прости, Господи.

Ноги Рэя с задранными брюками нелепо высовывались из двери, и мне пришлось втащить его поглубже в помещение. Он застонал – прости меня, Господи, и спасибо Тебе, что он жив, – я достал баллон с аэрозолем и шуганул ему в нос сильную струю. Он снова застонал, глубоко вздохнул и погрузился в здоровый сон канзасского фермера – надолго, но не навсегда.

Я осторожно затворил дверь и повесил замок. Если лошадь украдена, слишком поздно запирать дверь конюшни. Назад пути нет, мосты сожжены, наш паровоз летит вперед. Глубоко вдохнув пропахший водорослями воздух, я зашагал к яхте. День Победы с сединою на висках…

– А где Рэй? Что-нибудь случилось? – дрогнувшим голосом спросила Кэти. – Что с тобой? На тебе лица нет!

– Кое-какие неприятности в Лондоне. Рэй пошел звонить по телефону, сейчас он вернется.

– Надеюсь, ничего серьезного? – вытянул свой носище Юджин, словно принюхиваясь.

– Мелочи жизни… – Философ и гуру Алекс ободряюще улыбнулся Кэти и пригладил пробор, наверное, так выглядел принц Гамлет после того, как пронзил шпагой Полония.

Марш играл и играл, голова моя и руки двигались по каким-то особым, им одним ведомым траекториям, словно меня, как куклу, дергали за ниточки, – да это Маня подключился к игре и улыбался детской улыбкой, почесывая “ежик”, а рядом Бритая Голова в простыне (баня или гарем?) и аскетичный Сам с томиком своих собственных гениальных стихов – все дергают за ниточки, играют в любимого оловянного солдатика… Теперь начнем все сначала: “Посмотрите, Юджин, какую мы устроили спаленку…” Начнем сначала, как на репетиции. Вспомни, как в семинарии ты с Чижиком играл “Идеального мужа”, повторяли по нескольку раз, и все во имя чистого отшлифованного английского языка.

Леди Чилтерн (я): Нет, Роберт, никогда.

Сэр Роберт Чилтерн – Чижик (с грустью): А твои честолюбивые мечты? Ведь ты мечтала об успехе – для меня?

Чижик все время забывал последнюю фразу, и я снова начинал: “Нет, Роберт, никогда!”

Прости меня, Господи, но ты сам покарал Иуду, а любой предатель – Иуда, чем бы он ни оправдывался. Самое главное – вовремя закрыть нос платком, руку вытянуть до отказа и для страховки чуть отвернуть лицо.

– Посмотрите, Юджин, какую мы устроили спаленку…

Он открыл дверь и вошел.

В голове моей “День Победы с сединою на висках” врывался в “roses blue and roses white”, одна рука сжимала в кармане баллон, а дура-другая сама по себе ухватила со стола остатки “гленливета” (хотелось хлебнуть, вот он, проклятый алкашизм!) – так я и застыл с занятыми руками и только тогда вспомнил о платке – что делать? – и, не успев пожалеть о третьей руке, бухнул его по голове “гленливетом” – не засыпать же нам от газа, мучаясь в объятиях друг друга!

Бутылка разлетелась на кусочки, виски и кровь обрызгали мне лицо и потекли за шиворот. Юджин рухнул головою вперед, задев руками лампу. Господи, прости меня, грешного, прости!

Пришел я в себя лишь от пронзительного крика Кэти, трясшей меня сзади за плечо.

– Полиция! – Она взывала то ли в никуда, то ли ко мне, то ли к морскому царю, мягко раскачивающему нашу шикарную посудину.

– Кэти! – Я достал злополучный платок и вытер им лицо и шею, использовал все-таки, хоть и не по задумке. – Кэти, не кричи, я должен тебе рассказать кое-что. Это очень, очень важно. Это касается не только нас с тобою, но и всего Соединенного Королевства (хотел добавить “и всего мира”).

В глазах Кэти застыл такой ужас, словно перед ней трепыхалась многоголовая гидра, она не слышала меня, и я прижал ее к себе.

Полная чепуха, что лучшие шпионы – это священники и женщины. Насчет Несостоявшегося Ксендза, быть может, это и правда, но у женщин всегда сдают нервы и слишком развита чувствительность, они эмоциональны, и от этого одни беды, знал я одну – конь в юбке, – и то ухитрилась втюриться во французского резидента, выдала все с потрохами, разворошила весь муравейник, потом раскаялась и сиганула с моста в Сену. Она была сильнее многих, целую сеть сплела из своих любовников, пока не зацапал ее Эрос.

– Я люблю тебя, Кэти, – шептал я, поглаживая ее, как перепуганную кошку. – Люблю, люблю, люблю, ты у меня самая нежная, самая красивая, самая умная, я жить не могу без тебя, моя милая, моя любовь, моя судьба, успокойся, ничего не произошло, все будет в порядке, я все объясню, только не нервничай, моя дорогая, моя самая любимая, ну что ты испугалась? Я же люблю тебя, люблю, люблю…

Заклинания мои по своей бессвязности напоминали письма одной прекрасной дамы к Совести Эпохи, наградившему ее, то бишь даму, “сифоном”, который он сам подцепил совершенно случайно во время поездки на грузовике (роман Совести с девицей-шофером был посильнее, чем в “Фаусте” Гете [93] или соблазнение Джакомо Казановой старой вдовы, пожелавшей вновь родиться мальчиком). Совесть обнаружил беду с опозданием, из честности и порядочности сообщил имена всех своих привязанностей требовательной медицинской службе (имени у девицы-шофера он не успел спросить), прекрасную даму вместе с мужем поставили на учет, но она все вытерпела, все приняла, как должное, все снесла, только в горящую избу не успела войти, и каждый день летели Совести сумбурные письма с “люблю, люблю, люблю”, он читал мне их вслух, попивая водку, оставляющую размазанные пятна на тексте, и говорил: “Учись, Алик, учись! Постигай, что такое настоящий мужчина, что такое настоящая любовь!”

Я целовал ее лицо и плечи, я ласково прижимал ее к себе (серое атласное платье тут же покрылось кровавыми пятнами) и не мог оторваться, дьявол подталкивал меня к постели… Мы аккуратно обошли безжизненное тело Юджина и быстро, как изголодавшиеся коты, довели помолвку до логического конца, или, по Шакеспеару, “made a beast with two backs” – “сделали одного зверя с двумя спинами”.

“О карамба, я еще опишу все это, – думал я, целуя ее и тоскуя. – Мир еще узнает, что такое разведка, где долг, любовь, виски и кровь смешаны воедино, мир еще узнает, я вздымлюсь со дна подводного царства тайной войны, я выплыву оттуда, весь залепленный ракушками и водорослями, и поведаю миру об этом! Все поры души, годами придавленные конспирацией, задушенные и изведенные, вдруг раскроются, как белые цветки, и сорвет взбунтовавшийся Алекс сургучную печать со своего измученного молчанием рта, главное – успеть до цирроза, до инфаркта, до паралича”.

– Слушай меня внимательно, Кэти. Я давно собирался тебе об этом сказать, но тогда мы еще не были так близки, как сейчас… Ты любишь меня?