Антология советского детектива-43. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Любимов Михаил Петрович - Страница 1025

– А, давно толкало. Сколько можно мимо открытого амбара ходить? Вот однажды и перестал сдерживаться.

– Но был момент, когда вы решали: да или нет?

Сколько перевидал Знаменский людей, и все они ему интересны, самому порой удивительно.

Миловидов едко усмехнулся:

– Был, помню… Прихожу домой раньше обычного – Алена что-то в тазу стирает. Хозяйственным мылом. И запах висит в кухне… не переношу его! Она знала и так виновато-виновато глянула. Вот в тот момент я понял: на все пойду, а этот рай в шалаше – побоку! Чтоб ей на мыле не экономить. Носков моих не штопать!

– Понял, – Пал Палыч слегка вздохнул. – А когда вас осенило «погибнуть» от руки Горобца?

– Надоело все. И захолустье это, и фабрика… Обозначать, будто что-то там меня волнует в производственной жизни. Торчи на собрании и слушай, как очередной дуб тебя экономике учит… а у самого до получки трояка не хватает. Ну а главное – вы, в смысле, следствие. Чувствую: пора обрываться. Я закурю?.. Спасибо. От районных проверяльщиков я бы, пожалуй, отмазался. А к вам сунуться – вы бы ведь послали?

– Послал бы.

– То-то и оно. Пора было закругляться. Но – с умом. И как раз – бац! – кровь носом. И вот стою перед зеркалом и размышляю: моя рубашка, моя кровь. Соблазнительно. Вызвать Горобца на угрозы, натаскать Алену… извиняюсь, оговорился. Ну и еще кое-что сошлось…

– Что влюбленный киномеханик подозрительно уехал?

– Значит, вам все известно?

– Теперь-то да. Задумка не лишена была оригинальности. Дескать, если меня тут убили – это событие сугубо местного значения. Когда я где-нибудь за тысячу верст вынырну – там никто не удивится: вы, мол, гражданин, давно зарезаны… Но вы ведь собирались улизнуть не только от нас, но и от подельщиков! Угадал? Слишком они по вас сокрушаются.

До сей поры Миловидов был откровенен, теперь отвел глаза.

– Да им только на руку: свалили бы на меня вину, с покойника взятки гладки.

– Сергей Иванович, не будем недооценивать друг друга. Я отдаю должное вашей изобретательности, но и вы не считайте меня дурнем. Что вы прихватили под занавес?

Миловидов молчал, хрустел пальцами.

– «Черная касса» была?

– То есть? – сделал вид, что не понял.

– То есть средства на общие расходы по вывозу «левака» и прочие расчеты. – Не дождавшись ответа, Пал Палыч продолжил: – Знаю, была, и держали ее вы. Вы были «верхний компаньон». Но «черная касса» – не великий куш, а вам устраиваться на новом месте. Что-нибудь еще вы придержали. А? Не Зурин, так Валетный выдаст. Говорите лучше сами.

Видя, что деваться некуда, Миловидов признал:

– Да, набежали некоторые платежи, и я не пустил их в обычную дележку.

– Выходит, Горобец должен был убить для вас двух зайцев: безнаказанность и деньги.

– Я, конечно, бледно выгляжу… – покривился Миловидов, – нечестно и все такое. Но Горобец мне за последние годы так опостылел, что… А компаньоны мои… если рассудить, что я уже все равно преступник, должен скрываться и так далее, а им все равно сидеть, и деньги конфискуют… они же пропали бы!

– И какую сумму вы «притормозили»?

– Отвечу так. Пал Палыч: что найдете – ваше. Но если что заваляется у мышки в норке – немножко – пусть попользуется.

Опять не о себе он печется: отсижу, выкопаю кубышку. Нет, все для нее и о ней, об Алене Дмитриевне. Всей душой устремлен туда – в коридор. Надо дать ему разрядиться, чтобы эта устремленность схлынула.

Знаменский встал.

– Вас мы арестуем, супругу отпустим.

И пригласил Миловидову.

– Разрешаю попрощаться в моем присутствии. Коротко и без разговоров по делу.

Она уже взяла себя в руки и изумилась слову «попрощаться»:

– Как? Почему?

– Я арестован, Алена.

– Не может быть! За что же?.. Пал Палыч! Я не понимаю… Я глубоко благодарна, что вы нашли Сережу, но…

– Я вам не задаю никаких вопросов. И не надо театра, – сухо прервал Знаменский.

– Но объясните же…

– Ладно, Алена, – шагнул навстречу жене Миловидов. – Давай прощаться.

Их душевное состояние было совершенно разным. Он уже прошел допрос, признался, отстоял непричастность ее к делу. Она же, сидя в полной неизвестности, переживала главным образом то, что его умудрились найти.

– Что случилось? Ты куда-то пошел? Как тебя схватили? – спрашивала она тихим сдавленным голосом.

– Приехали и забрали. – Он испытывал досаду от бессмысленного выяснения подробностей в эти последние минуты. – По-твоему, я должен был отстреливаться?

– Но если ты не выходил, откуда узнали?

– Я не выходил, но ты приходила. Да какое это теперь имеет значение!

– Ты думаешь… из-за меня? – отшатнулась она. – Я виновата?!

– Не знаю. Знаю, что мне надо было сразу уехать. Немедленно!

– Нет, я не могу так! – страстно запротестовала она. – С этим нельзя жить, если из-за меня!..

– Прощай, Алена! Живи…

Не получилось прощания, не получилось человеческого разговора. Миловидов устало и разочарованно отступил и обернулся к Знаменскому, давая понять, что свидание окончено.

– Погоди… – бросилась Миловидова к мужу. – Так немыслимо… Расстаемся, как чужие… Сережа!

Они обнялись и уже забыли о Знаменском, который не имел права даже отвернуться.

Стой, смотри и слушай. Такая твоя окаянная обязанность. Один знакомый следователь позволил себе роскошь потупиться – тоже при расставании задержанного с любимой женой, а наутро задержанный попал в больницу. Там возможности контактов с волей пошире, а охрана послабее. Словом, больной сбежал. После жена (без свидетелей, разумеется) призналась, что передала мужу какое-то ядовитое средство, вызывавшее недолгие, но тяжелые симптомы. А бывали случаи и сговора стремительным шепотом: где спрятаны ценности или кому что открыть или скрыть.

Правда, встреча Миловидовых слишком была неожиданной, и вряд ли они могли сейчас замыслить и привести в исполнение какую-либо уловку. Но, как говорится, лучше перебдеть, чем недобдеть.

А красивая какая пара, незаурядная. И горе сокрушительное. Невольно жаль обоих…

– Прости меня, Ленушка.

– Нет, ты прости… Я виновата, что не отпустила тебя!

– Выкинь из головы. Во всем моя вина. Я заварил историю, я тебя уговорил.

– Сережа… Сереженька!

– Алена…

– Голубчик мой…

Старший следователь Знаменский, не поддавайтесь эмоциям, вы на работе!

– Ленушка…

– Неужели ничего нельзя спасти?!

– Прощай, Ленушка… не забывай.

– Господи, что мы наделали! Если б вернуть!

Лицо Миловидова передернула судорога. Согласиться, что своими руками все погубил?

– Что вернуть? Снова жить на сто восемьдесят рублей?

– Но ведь было счастье! За чем погнались? Я без тебя умру…

Миловидов страдал «всухую», но тут не выдержал. Поползла по щеке «скупая мужская». Запросил пощады:

– Ленушка, а если поменьше дадут… если лет десять… может быть… может, дождешься, Ленушка?

Десять лет? Миловидова ужаснулась названному сроку, он не умещался в ее воображении. Десять лет ожидания. А жизнь будет уходить. Десять лет одиноких дней и ночей! Широко раскрытыми мокрыми глазами смотрела она на мужа, немея от неспособности сказать «да».

– А то и восемь, – цеплялся он за далекую надежду. – Попадется ходовой адвокат…

Восемь! Самое, значит, малое – восемь. Сколько ей тогда будет? Она зарыдала в голос и непроизвольно отстранилась. И он, поняв, что расставание окончательное, отрезвел.

– Ну, полно, Алена, иди!.. Иди же, что друг друга мучить!

– Но мы еще увидимся… мы поговорим… – задыхаясь, пообещала она. – Или я тебе напишу… Я лучшего адвоката… я все сделаю!

Она пошла к двери, дернула ручку на себя, сообразила, что отворяется наружу, и в дверном проеме – уже за порогом – обернулась и застыла. Прощальный запоминающий взгляд.

– До свидания, Сережа…

Он кивнул, дверь тихо закрылась.

Миловидов обессиленно повалился на стул.

– До свидания… нет, Алена, прощай. Найдешь ты себе лодку, найдешь и парус…