Эхо между нами - Макгэрри Кэти - Страница 2

– А кто переезжает сюда?

– Кто-то из местных жителей. Это краткосрочная аренда. Богачи ждут, когда их дом будет построен в «Родниках».

Фешенебельный район строится в восточной части города. Даже если бы мы с папой копили каждый пенни, заработанный за последние десять лет, все равно не смогли бы позволить себе первый взнос за один из этих дорогих гигантских особняков.

– Плата за первый месяц и депозитный чек лежат на стойке. Ты не могла бы его сдать на хранение?

– Конечно. – Поскольку папа путешествует, я занимаюсь нашими финансами. Грузоперевозки – это небольшой бизнес, по крайней мере, точно не такой, как владение собственной буровой установкой, однако и с ним связана тонна бухгалтерской волокиты. Папа учил меня сводить баланс с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Он перепроверял все, что я делаю, но теперь, когда я стала старше, почти не контролирует мою работу.

– Ты сказал им, что в этом доме водятся привидения? – спрашиваю я.

– В этом доме нет привидений.

О да, это так. Папа чувствует себя обделенным вниманием со стороны призраков, потому что не видел этих теней, но я видела.

– Тогда почему риелтор сказал нам, что здесь водятся привидения?

– Потому что люди любят рассказывать истории.

– Ты должна рассказать ему, что видела, – шепчет мне мама, и чувство вины отдает желчью. – Он наверняка захочет это знать.

Если я признаюсь отцу, он слишком остро отреагирует и сойдет с ума, а я не готова к последствиям.

– Я ему все расскажу. Только не сейчас, – мягко отвечаю я.

– Потом может быть уже слишком поздно, – тихо продолжает мама. – Он наверняка захочет узнать это сейчас.

Я не готова делиться своим секретом с папой, хотя это невероятное бремя сложно нести в одиночку.

– Ты сказала, что тебя вполне устраивает мое решение по этому вопросу.

– Да, но я не уверена, что будет хорошей идеей скрывать что-то от твоего отца. Он любит тебя.

– Он разозлится, – шепчу я. – Папа бросит свою работу и никогда не выпустит меня из виду.

Это не та жизнь, которую я хочу для себя или для него.

– Ви, я не думаю… – начинает она, но я обрываю ее.

– Ты довольна тем, как все прошло после того, как ты рассказала отцу?

Мама была раздавлена моими словами и убита горем из-за того, что случилось между ней и папой, когда она открыла ему свою тайну. Несмотря на то, что мама давит на меня сейчас, она сказала папе, что только мне решать, как справляться с последствиями моего диагноза. И я предполагаю, что именно поэтому папа больше не разговаривает с мамой – по крайней мере, не при мне. Однако поздно ночью, когда он убеждается, что я сплю, его боль доносится с его стороны дома до моей. Я не слышу, что он говорит, но печальная, трагичная мелодия его голоса достигает моих ушей и разрывает мне сердце.

Я покусываю нижнюю губу и надеюсь, что она понимает.

– Есть вещи, которые мне прежде нужно сделать. После этого я ему все расскажу. Обещаю.

– Сожаление – это горькая вещь, – говорит мама. – Будь осторожна с этой игрой. После некоторых решений последствия становятся необратимыми.

Вот почему я не могу рассказать папе, что со мной происходит. Не сейчас. А может, и никогда, несмотря на мое обещание. Я знаю, что папа любит маму и что мама любит папу, но между ними есть эта стена. Прежде чем открою папе свой секрет, мне нужно найти способ наладить отношения между ними, дать ему утешение в разгар принятия мной сложных решений и сделать это так, чтобы не разрушить папину жизнь и мои планы на этот год.

– Ты готова поесть? – сияя, спрашивает папа.

– Определенно. – Я встаю, и мама тоже, но вместо того, чтобы пойти со мной к столу, она пересекает комнату и исчезает на лестнице. Папа снова ведет себя так, будто не замечает ее. Мне больно от этого, но я заставляю себя улыбнуться и делаю все возможное, чтобы насладиться этим моментом с отцом.

Сойер

Вот первые пять вещей, которые мне нужно сказать маме, но я скорее отрежу себе ногу тупым ножом для масла, чем произнесу это вслух:

1. Ей очень нравится, что я пловец. На самом деле она любит бо́льшую часть моей жизни сильнее, чем я сам. Но это логично, так как почти все она спланировала сама.

2. Я сломал руку, не поскользнувшись у бортика бассейна в ИМКА[1], как сказал ей, а сделав кое-что глупое.

3. Даже если я знаю, что делаю что-то безумное, не могу остановиться.

4. Нет, я не рад, что мой гипс снимут завтра, потому что этот гипс – единственное, что удерживает меня от совершения глупых поступков.

5. Новая подруга моего отца беременна их первым ребенком, и именно по этой причине я не разговаривал с ним и не навещал его с начала лета. Он с трудом справляется с тем, чтобы играть «папу» для нас, так зачем же ему еще один ребенок?

Разве я написал что-нибудь из этого в своем выпускном журнале? Черт возьми, нет. Наш учитель английского должен жить под скалой мании величия, думая, что есть хоть один из нас, кто поделился бы нашими самыми глубокими и сокровенными мыслями в «Пятерке вынужденных (по моему мнению) летних заданий».

Я отстаю на сорок записей, и у меня есть время до шести вечера, чтобы закончить, прежде чем сдать дневник судьбы моему учителю на ознакомление. Знаю, что это не самый лучший способ начать год.

Через боковое зеркало заднего вида я наблюдаю, как моя младшая сестра бегает вокруг матери. Люси вопит во всю глотку, потому что увидела пчелу. Ее спутанные черные кудри развеваются за ней, как плащ, а ее пронзительный крик смешивается с расстроенными мольбами мамы. Не знаю, как удержание кофе двумя руками над головой помогает шестилетнему ребенку в состоянии паники, но мама одержима своим утренним кофе, который для нее важнее страхов Люси.

Мама наконец ставит чашку на крыльцо и пытается удержать мою сестру. Нерешительными движениями она пытается схватить постоянно ускользающую Люси, но это все равно что ловить воздух. По тому, как мама двигается, можно предположить, что она застряла в мокром цементе, – она очень устала. Не уверен, какой это тип усталости: «я-не-выспалась-сегодня» или «я-мать-одиночка-которой-почти-пятьдесят-с-работой-требующей-полной-отдачи», или простая усталость вроде «сейчас-девять-утра-и-быть-ответственной-взрослой-полный-отстой».

Шесть лет назад мои родители подали на развод на следующий же день после рождения Люси, и мама с папой дали мне выбор решить, с кем я хочу жить. Мой отец тогда пригласил меня на ужин, положил руку мне на плечо и сказал:

– Твоя мама нуждается в тебе. Ей не нравится быть одной, к тому же она будет занята воспитанием Люси. Ей понадобится лишняя пара рук, а твоей младшей сестре – любящий старший брат. Мне нужно, чтобы ты стал хозяином дома и позаботился о них.

Решение принято. Кроме того, учитывая, что папа проводил со мной в общей сложности по десять минут за вечер, когда они были женаты, потому что предпочитал работу, а не нас, выбор мамы не был большой жертвой.

Кто-то сигналит, и я стараюсь не раздражаться из-за этого резкого звука. Моя машина загораживает конец улицы, окаймленной столетними высокими дубами, которые гнутся так, словно погода слишком жаркая даже для них. Что ж, кто бы это ни был, он может продолжать сигналить, а лучше сразу сдать назад, потому что я не сдвинусь с места, пока Люси не будет в безопасности. К тому же наш дом в конце дороги, последний в квартале, и впереди больше ничего нет.

Я опускаю окно, и августовская жара бьет меня словно отбойным молотком. Я высовываю голову и зову:

– Люси.

Моя сестра застывает на месте, медленно поворачивает голову в мою сторону и быстро хлопает большими глазами.

– Садись, я тебя подвезу.

Люси снова визжит, но на этот раз от восторга. В своей любимой пушистой розовой юбке и рубашке с единорогом из блесток, которую мама купила ей во время их последнего шопинга, она мчится по подъездной дорожке ко мне. Я открываю дверцу, выпрыгиваю и поднимаю руку в знак извинения ожидающей меня машине. Пожилой мужчина в четырехдверном «Кадиллаке» размером с лодку качает головой, как будто злится, и решает вернуться на подъездную дорожку, чтобы направиться в противоположном направлении.