Кровь и золото погон - Трифонов Сергей Дмитриевич - Страница 70

В Демянске Бурнашова уважали, он был отменным печником, клал любые печи, что русские на пол-избы, что голландки, что банные. Всё хотел камин сложить, так кому в маленьком Демянске такое чудо нужно, от которого зимой тепла, что с козла молока. Шесть лет оттрубил он на фронтах Первой мировой и Гражданской, четырежды был ранен, но, слава богу, калекой не стал и в свои без малого сорок лет оставался крепким и выносливым мужиком. В Гражданскую воевал конным разведчиком, награждён был именным револьвером самим Белой Куном. Сволочью он, этот Кун, был порядочной, вспоминал Иван, душегубом самым настоящим был мадьярский коммунист-интернационалист. Скольких людей ни за что ни про что отправил на тот свет! Но что было делать? Война шла Гражданская, самая паршивая из войн.

Демобилизовался Бурнашов в декабре двадцатого после очередного ранения – и сразу домой, в Демянск. Жили они со Степанидой по любви, старшего зачали ещё до войны, а двух, когда по ранению в отпуск приезжал. Поначалу Иван увлечённо окунулся в работу, заказов в ту зиму было хоть завались. Жили в достатке, за работу платили кто обесценёнными деньгами, а кто мясом, салом, яйцами… Да и в своём хозяйстве коровка имелась, птица всякая, трёх поросят держали, кормились плодами огорода и сада. Кроме того, Иван не пил. По праздникам или там на поминках выпивал слегка, но к этому делу его не тянуло вовсе.

Одним словом, не бедствовали, как многие. Но год назад, как раз в июле, вызвали Ивана к уездному военкому, а там и начальник уездной милиции находился, и вручил военком бывшему разведчику мобпредписание, на основании которого разведчик этот мобилизовывался из резерва и поступал в распоряжение уездной милиции на должность старшего участкового милиционера. Денежное довольствие положили такое, что Ивану даже жене было стыдно признаться, его едва хватало на бутылку льняного масла в месяц. Правда, в год бесплатно выделяли 8 кубометров дров, на три года – казённые кирзовые сапоги и красноармейский комплект из хлопчатобумажных гимнастёрки и штанов, пять метров фланельки для портянок, пять метров вафельной ткани и форменную фуражку с красной звездой. Так что Бурнашов ходил, считай, ещё в новом, годовалом обмундировании. В месячный продпаёк входил ржаной печёный хлеб, который ежедневно по удостоверению можно было получать в городской пекарне, 200 граммов сала, 200 граммов сахара, четыре селёдки, две пачки махорки и кусок мыла. В реальности же за год сахар, сало и мыло не выдавали ни разу, объясняя их отсутствием не только на складе уездного отдела продовольствия, но и в губернии. Но Иван не горевал, когда приходилось дежурить суточно, следующие сутки отдыхал и работал по хозяйству, а на следующие сутки клал печи. Начальство на эти нэпманские штучки милиционера закрывало глаза. Так и жили.

Оружие Иван любил. Когда ему в милиции выдали кавалерийский карабин образца 1891 года и старый револьвер «наган», он был изумлён безобразным состоянием оружия, покрытого пятнами ржавчины. Первым делом разобрал карабин и все металлические части на ночь замочил в керосине, туда же отправил и казённый револьвер. Вскоре всё сияло, как новое. Винтовочные и револьверные патроны имелись в достатке. В милиции-то их выдавали поштучно, но в начале мая он разжился боеприпасами впрок. Тогда вместе с прибывшими из губернии оперативниками они брали хазу московского вора в законе, обосновавшегося на время, для отстоя, у них в Демянске. Иван проводил обыск в подвале, где обнаружил целый арсенал оружия и залежи боеприпасов. Он все оружие актировал, а из несметных запасов патронов отщипнул для себя три цинковых ящика винтовочных патронов и пятнадцать коробок револьверных. Советская власть не пострадала.

Когда Иван закончил чистку оружия и собрал карабин, услышал, как из-за забора его окликнул сосед, Матвей Кузякин.

– Ваня, – кричал сосед, – а Ваня! Ходь сюды! Шагай, покурим, побалакаем, пока бабы чего на нас сдуру не повесили.

Кузякин после демобилизации брал подряды на сенокос, имел лошадку и надёжную, произведённую ещё до войны в Ростове-на-Дону, механическую сенокосилку. Тем и кормился, обкашивая по заказам луга и заливные пойменные берега Явони и двух озёр близ Демянска. Работа хоть и сезонная, но кормила целый год. Иван недолюбливал соседа за его длинный язык, желчный и завистливый характер. Но сосед есть сосед, с соседями нужно жить мирно и друг другу помогать.

Во дворе у Кузякина на лавке из наструганной доски в тени разлапистого вяза в исподнем сидел хозяин и его племяш, Сенька Рыжий, здоровенный детина с нечесаной огненной копной на голове. Пред ними на ящике красовались бутыль мутного самогона и пучок зелёного лука.

– Давай, Ваня, выпей чуток с нами, – сосед подал полный стакан самогонки.

– Нет, брат-сосед, спасибо, не могу в такую жару употреблять. Не обижайся, худо мне будет, еще с войны, как германская пуля в пузо угодила, в жару пить не могу.

– Да и ладно, – не обиделся Кузякин, – а мы с племяшом выпьем, правильно я говорю, Сеня?

Племяш согласно кивнул, и они дружно опрокинули стаканы. Втроём закурили.

– Што, Ваня, интересного поведаешь? – с нескрываемой иронией спросил Кузякин. – Ты у нас власть, должон знать всех больше.

Бурнашов пожал плечами, что, мол, тебя интересует, нового-то и нет ничего особенного.

– Вот ты нам скажи, сосед, взаправду власть собирается заместо продналога вводить налог деньгами, иль врут людишки?

Иван знал от начальства и из газет, плохо собирался налог продуктами, в одних губерниях засуха, в других хлеба от дождей вымокнут, где заморозки урожай побьют, где мор нападёт на скот или птицу… Да что в губерниях, у них у самих в губернии в разных уездах разный климат. В южном Демянском уезде еще ничего, а возьми северо-восточный Боровичский, у них там каждый год в июне заморозки. Вот и решили в Кремле ввести с будущего года единый денежный налог. Крестьянству он более выгоден, ему самому будет решать, что продать на рынке, а что в хозяйстве оставить, приберечь до весны. Примерно так и ответил Иван на соседский вопрос.

– Ишь, коммуняки чего удумали, – злобно прошипел Кузякин, – намерились трудовое крестьянство деньгой удавить. Где ж, скажи, Ваня, нам столько денег заработать, чтоб с ентой властью рассчитаться? Совсем ведь удушат, душегубы, а, Ваня? – И тут же сменил тему. – А скажи, сосед, правду люди бают, будто на губернию из-за кордона несметная сила белая идёт? Будто армия целая уже Холм и Псков взяла, а на Демянск генералы конную дивизию направили, со дня на день подойти должна?

Иван мельком глянул на ехидную рожу соседа и подумал: «А ведь приди белые, Кузякин и многие в городе с цветами их встречать станут. А потом поведут выдавать большевиков и советских работников, гепеушников и милиционеров. А потом еврейский погромчик учинят и мародёрствовать начнут…»

– Глупости народ городит, – спокойно ответствовал Бурнашов, – чушь несусветная. Сам подумай, сосед, кабы Псков или Холм кто взял, тут бы у нас уже прифронтовой город был, пехота с кавалерией и артиллерией все пути-дороги бы забили. В Новгородской губернии сил у советской власти много. А бандитов пока везде хватает, – Иван поднялся и, прощаясь, досказал: – может, какая банда и у нас в губернии завелась, так мы её враз обкорнаем.

14

Замучила проклятая духота! Ночные дежурства в это жаркое лето превратились в каторгу. Окна в фельдшерском пункте не откроешь, сразу налетят комары да мухи. А марли на окна нет, ее и так выдают вместе с бинтами и ватой по крохам раз в квартал. Днём хоть посетители косяком идут, некогда о жаре думать, только успевай кому рану зелёнкой обработать, кому сетку йодовую на опухоль нанести, кому клизму от всех бед поставить… Ночью – совсем беда. Спасают только книги, да милый иногда навещает.

Лея Цвибель только успела дочитать рассказ «Муж» любимого ею Антона Павловича Чехова. «Фу, дрянь какая этот акцизный!» – подумала Лея, с огорчением закрывая книгу. «Дама только душой стала в танцах отходить от липучего провинциального мрака, а этот таракан всё испортил!» Скрипнула дверь, и на пороге появился Ваня Егоров с букетиком полевых ромашек. Лея радостно обняла милого, будто век его не видала, а не четыре часа после последней разлуки. Что делать? Любящие часов не наблюдают.