Кровь и золото погон - Трифонов Сергей Дмитриевич - Страница 11

– Благодарю, не утруждайте себя, я сыт.

– Не лгите, Сергей Эдуардович, по глазам вижу, устал и голоден. Идите освежитесь, там чистые полотенца, а я мигом.

Когда Павловский вернулся в гостиную, стол был уставлен тарелочками с холодной телятиной, сыром, маленькими пирожками, сливочным маслом, а рядом на приставном столике в медной турке на спиртовке подходил ароматный кофе. Пока он утолял голод, Ольга Ивановна деликатно выведала у него про родителей, службу, про знакомство с сыном… Дверь неожиданно отворилась, и в гостиную вошёл облачённый в штатское подполковник Каменцев. Они крепко обнялись.

– Ну, брат Павловский, рассказывай, как ты, где ты и что ты?

Павловский поблагодарил хозяйку за угощение и, взятый под локоть Каменцевым, был уведён в соседнюю комнату. Офицеры разместились в глубоких кожаных креслах, закурили и, потягивая крепкий кофе, начали долгую беседу. Каменцев, зная о политической безграмотности Павловского, кратко рассказал об аресте царской семьи, образовании Временного правительства и его беспомощности, о назначении генерала Алексеева верховным главнокомандующим, о развале армии и преследовании офицеров, об устанавливающемся в Петрограде двоевластии правительства и Петроградского совета…

– Я прибыл в Питер за пополнением. Если не возражаешь, могу и тебя забрать?

– Так я вроде как дезертировал. Взял и просто уехал из школы прапорщиков. Меня ведь под суд отдадут.

– Не отдадут, я всё улажу и бумаги в министерстве выправлю. Если, конечно, согласен? Понимаешь, Сергей Эдуардович, сейчас нужно подальше держаться от столицы. Чует моё сердце, всё это добром не кончится. Большевики во главе с их Ульяновым – Лениным большую силу набирают, столичный гарнизон всё больше революционизируется и становится неуправляемым. Силы необходимо накапливать на фронте, формировать ударные и надёжные полки из ветеранов – унтер-офицеров и боевых офицеров. А потом, в нужный момент, раздавить эту революционную гидру одним крепким ударом. Ну, так что, поедешь со мной на фронт? Только не в родной гусарский, а в драгунский полк под Ригу.

– Поеду, Аркадий Семёнович, за вами хоть на край света.

– Ну и прекрасненько. Ты где остановился?

– Нигде.

– Поживёшь у меня до отъезда. Располагайся здесь, в моём кабинете. А деньги есть?

– Деньги есть. Да не улыбайтесь, Аркадий Семёнович, деньги, правда, есть, ещё от подарка великого князя Николая Николаевич остались. Я же вам рассказывал…

– Да, вот что, по улицам особенно не шатайся. Сам видишь, солдатня с матроснёй совсем распоясались. В городе каждый день бесследно исчезают офицеры. Револьвер держи в кармане.

– Спасибо, буду бдителен. Кстати, неподалёку от вас встретил незабвенного князя Капиани.

– Не может быть! Ты не ошибся?

– Никак нет, он был, собственной персоной. Только одет как-то странно, в шинели, но на голове странный картуз. Меня сразу узнал. Глаза злые-презлые.

– Вот тебе и Временное правительство! Всякую шваль из тюрем повыпускала. Поосторожнее, ротмистр, поосторожнее…

Павловский из дома практически никуда не выходил, валялся на кожаном диване, читал книги, вёл задушевные беседы с Ольгой Ивановной. Стесняясь своего нахлебничества, однажды предложил ей довольно крупную сумму денег за, как он скаламбурил, нежданный постой. Хозяйка отказалась и, похлопав ротмистра по руке, ласково сказала:

– Милый мой мальчик, вы можете себе представить, чтобы ваша мать взяла деньги за постой Аркаши в вашем доме? Вы же наши дети.

Только однажды он выбрался на 4-ю линию в знаменитую табачную лавку «Магазинъ В. И. Старожилова», где накупил дорогих асмоловских папирос и для форсу деревянный ящичек настоящих ямайских сигар.

Спустя неделю Каменцев и Павловский с командой в полторы сотни рекрутов 1896 года рождения для пополнения полка прибыли воинским эшелоном в Ригу. Каменцев в военном министерстве уладил все формальности, и Павловский отправился на фронт, как излечившийся от тяжёлого ранения. В его послужном списке начисто отсутствовал период службы в школе прапорщиков.

В районе Риги фронт против немцев держала 12-я армия под командованием пятидесятилетнего генерал-лейтенанта Дмитрия Павловича Парского. Командарм слыл грамотным и опытным военачальником, за плечами которого были Николаевская академия Генерального штаба, Русско-японская война, командование пехотным полком, бригадой, дивизией, гренадерским корпусом. Но, назначенный командующим армией в июле 1917 года, он, стремившийся во что бы то ни стало сохранить боеспособность вверенных ему соединений, сделать уже ничего не мог, армия трещала по швам, кадровых офицеров становилось всё меньше и меньше, революционные и антивоенные настроения охватили не только солдат, но и большинство младших офицеров, прибывавших с ускоренных курсов прапорщиков. Ни восстановление Керенским смертной казни, ни назначение на пост верховного главнокомандующего популярного в войсках генерала Корнилова, ни налаживание бесперебойного снабжения продовольствием, обмундированием, оружием и боеприпасами – ничто не могло предотвратить развала на фронте.

Дисциплина продолжала падать, росло напряжение в отношениях солдат с офицерами, массовыми стали случаи братания с немцами и дезертирство. Военная контрразведка сбилась с ног, разоблачая предательство в войсках и тылу, выявляя сотни германских агентов среди местного населения Латвии. Деструктивную роль играли военные комиссары Временного правительства в штабах фронтов и армий, солдатские комитеты полков и батальонов, вмешивавшиеся в полномочия командиров, порождавшие неуверенность и безынициативность среди офицеров. Генерал Парский в свои пятьдесят лет выглядел согбенным, больным стариком.

Каменцев, исполнявший должность начальника штаба отдельной кавалерийской бригады 12-й армии, представляя штабс-ротмистра Павловского командиру бригады генерал-майору Суслову, заметил, что ранее служил с ротмистром и может характеризовать последнего как опытного, храброго и отважного боевого офицера. Генерал тут же, не ознакомившись с послужным списком Павловского, подписал заготовленный Каменцевым приказ о назначении штабс-ротмистра командиром 2-го эскадрона 1-го полка бригады и пожелал тому удачи.

Представившись затем командиру полка и устроившись в отведённой ему комнатке здания бывшей лютеранской школы, наскоро приведя себя в порядок и перекусив, чем Бог послал, Павловский приказал построить для знакомства вверенный ему эскадрон. Картина, мягко сказать, не впечатлила: восемьдесят четыре души вместо ста пятидесяти по штату, только один офицер в должности помощника командира эскадрона, должности командиров взводов замещались унтер-офицерами. Обмундированы и обуты вроде бы во всё добротное, шашки, карабины, патронташи – всё на местах. Но лица! Но взгляды! «Шайка уставших, отчаявшихся и дерзких разбойников», – подумал Павловский. А ведь он вышел перед строем во всей красе, с орденами, перетянутый новыми скрипучими ремнями, с трофейными гусарской шашкой и пистолетом в огромной кобуре. Ни исполинский рост, ни бравый вид командира на эскадрон не произвели никакого впечатления. По рядам негромко переговаривались, наплевав на дисциплину:

– Ещё одного попугая прислали.

– Ничего, мы его быстренько обломаем.

– Будет артачиться, пуля в спину, и гуляй, красавчик.

– Закурить бы скорее.

– А по мне, так лучше пожрать чего…

Павловский долго терпел, но вдруг неожиданно для всех гаркнул, словно германская гаубица:

– Ррав-няяйсь!!! – Строй разом подтянулся. – Смирна-аа!!! Слушай мою команду! Сегодня проверю состояние конского состава и оружия. Нерадивые и бездельники будут наказаны. Мне, боевому офицеру, вовсе не страшны ваши буравящие взгляды и трусливые угрозы. Мне за Родину страшно. Страшно, что немецкий сапог намерен её топтать, а многие русские солдаты собираются помогать ему в этом. Позор-то какой!

После построения помощник командира подпоручик Штебро, призванный из резерва, осторожно предостерёг Павловского: