Слепой. Повелитель бурь - Воронин Андрей - Страница 9

Его визави хищно присел на полусогнутых ногах, продолжая цепляться за плоский серебристый кейс, и неуловимым движением извлек откуда-то из-под пиджака большой, солидный пистолет. Перекрестие прицела подрагивало где-то возле выреза его белой рубашки, но Глеб увел ствол винтовки в сторону, нашел другую мишень и положил рядом с трупом клиента тело его помощника, который тоже сжимал в руке некий кейс. На запястье этой руки что-то блеснуло, и Глеб понял, что кейс был прикован к руке наручниками.

В обойме оставалось еще целых восемь патронов, но дело было сделано. Внизу поднялась отчаянная пальба. Потрепанный белый джип, пулей выскочив из ворот заброшенного цеха, с ходу протаранил приземистый «линкольн». Стрельба достигла пика, на стоянке с грохотом разорвалась граната. Глеб спокойно отложил в сторону отслужившую винтовку, встал, выключил камеру, снял ее со штатива и не спеша зашагал к лестнице. Проходя мимо жестяного оголовка вентиляционной трубы, он стащил с ладоней и бросил в оцинкованный короб перчатки, которые беззвучно канули вниз.

Беспощадная война на взаимное уничтожение была объявлена. С этого момента ликвидация двух крупнейших преступных группировок в данном регионе стала делом времени. Местные власти могли ускорить этот процесс, но даже при условии их полного бездействия повернуть его вспять было невозможно. Глеб покинул промышленную зону, стараясь не думать о том, что своей меткой стрельбой положил начало очередному переделу собственности. Два человека, набравшие чересчур большую силу, были выведены из игры, и теперь их место, наверное, займут другие – менее самостоятельные, более сговорчивые и, возможно, зависимые от ФСБ. Впрочем, его это уже не касалось; те двое, которых он застрелил, и все остальные, кого убили и еще убьют с его подачи, заслуживали самой суровой кары. Закон был бессилен против них, но Глеб Сиверов давно понял, что законы пишутся не для всех. Да и как может быть иначе? Правила, установленные для стада, не годятся для пастухов. Если стерегущая отару овчарка вдруг начнет проповедовать непротивление злу насилием, овцам не позавидуешь. Быть овцой, конечно, спокойнее, и хлопот поменьше, но, если родился овчаркой или волком, трава тебе в глотку уже не полезет…

Вернувшись в город, он зашел в интернет-кафе, адрес которого ему еще в Москве дал генерал Потапчук, отыскал там нужного человека и через две минуты получил все, что ему требовалось. Вскоре сделанная им запись, превратившись в набор электронных импульсов, ушла по телефонным проводам в Москву, чтобы практически мгновенно оказаться на жестком диске установленного в кабинете генерала Потапчука компьютера. Глеб понятия не имел, зачем генералу понадобилась эта запись. Оставалось только предположить, что у Федора Филипповича были личные счеты с кем-то из главных героев этого ролика, и снятый Глебом кровавый сюжет был нужен генералу исключительно для собственного удовольствия. Такое предположение выглядело весьма сомнительно, но ничего другого Глебу не приходило в голову: обычно Потапчук не требовал от него доказательств того, что работа выполнена.

Да нет, подумал Глеб, – при чем тут доказательства? Подробный отчет об этой бойне наверняка выйдет в эфир уже в вечернем выпуске новостей, так что доказательств будет предостаточно и без моего любительского фильма. Тогда в чем дело?

Закончив передачу, Глеб наведался в мужской туалет этого же кафе, извлек из камеры кассету, сломал пластиковый корпус и сжег в унитазе пленку. Выходя из кабинки, он неожиданно наткнулся на небритого типа с «вальтером». Тип не стал вступать с ним в переговоры, не стал требовать у Глеба кошелек в обмен на жизнь, а просто поднял пистолет и спустил курок. Глеб метнулся в сторону раньше, чем мозг успел до конца осознать увиденное, но перегородка кабинки остановила его, не дав полностью уйти с линии огня, и тупоносая пистолетная пуля, вспоров кожу на боку, с противным скрежетом скользнула по ребрам. В правой руке у Глеба по-прежнему была компактная цифровая видеокамера, и этой камерой он с размаху ударил киллера по лицу, вложив в удар все, что мог. Небритый стрелок с рассеченной скулой отлетел к стене и впечатался лопатками в грязноватый кафель. Глеб прыгнул следом, отбросив в угол разбитую камеру, и первым делом придавил к стене запястье, сжимавшее пистолет. Киллер рванулся, но его ход уже был сделан, причем неудачно, так что все остальное не заняло много времени.

Перед уходом Глеб старательно собрал с пола все пластмассовые обломки, на которых могли сохраниться отпечатки его пальцев. Легкая спортивная куртка была у него в сумке, и он надел ее, хотя на улице стояла такая жара, что хотелось выскочить вон из собственной кожи. В ближайшем аптечном киоске он купил все необходимое для перевязки и обработал рану, как только смог уединиться.

Больше ничего не произошло, но и того, что уже случилось, ему показалось достаточно. До самого вечера Глеб кружил по городу, пытаясь засечь слежку, но так ничего и не обнаружил. Все это было чертовски странно, и, несмотря на рану в боку, он отправился домой кружным путем. В результате дорога, которая должна была занять несколько часов, отняла у него четверо суток. Это были не самые лучшие дни в его жизни. Оставленная пулей борозда все-таки воспалилась. Но гораздо больше, чем боль, ему досаждали собственные мысли о причинах неудавшегося на него покушения. Что это было? Почему? Как киллеру удалось на него выйти? Там, в промышленной зоне, Глеб все сделал чисто, и хвоста за ним не было. На подходах к кафе он тоже не заметил ничего подозрительного, и все-таки убийца настиг его там – пожалуй, с некоторым опозданием, но все-таки настиг. Вряд ли тот тип с «вальтером» был обыкновенным маньяком; скорее всего, это был рядовой и не слишком квалифицированный исполнитель, посланный туда специально, чтобы убрать столичного гостя. Но кто мог знать о его приезде? Но об этом знал тот, кто оборудовал для Глеба огневую позицию…

Такой вывод не нравился Глебу, потому что напрямую связывал неизвестного организатора покушения с генералом Потапчуком. Впрочем, Сиверов решил не пороть горячку: во-первых, у Федора Филипповича не было причин желать ему смерти, а во-вторых, если бы такие причины и существовали, то генерал ФСБ Потапчук повел бы дело совсем не так. Скорее всего, решил он, несмотря на все меры предосторожности, где-то произошла утечка информации, и кто-то, имевший заинтересованность в этом деле, попытался сделать ответный ход. Сделано это было из рук вон плохо, и тот факт, что Глеб до сих пор оставался в живых, служил тому наилучшим подтверждением. Ведь если там, в Екатеринбурге, Глеба взяли под колпак, то шансов добраться до дома живым у него практически не было. Он был у своего невидимого противника как на ладони: хочешь, сразу придави, а хочешь – посмотри, в какую сторону побежит. Да и чего смотреть-то? Противник и так знал, откуда Глеб приехал и куда намерен уехать. Возможно, этот человек знал даже, кто он такой.

Но слежка отсутствовала. В этом Глеб был уверен. Его путь из Екатеринбурга был таким извилистым и непредсказуемым, он столько раз менял направление движения, пересаживаясь из угнанных автомобилей в электрички, с электричек на поезда дальнего следования, а из поездов на «кукурузники» местных авиалиний, что уследить за ним, оставшись при этом незамеченным, не смог бы даже человек-невидимка.

…Через двадцать минут самолет благополучно приземлился. Смешавшись с толпой пассажиров, Глеб быстро спустился по трапу. Был полдень, но солнце едва пробивалось сквозь туманную дымку, которой было затянуто все вокруг. Было жарко и сухо, но висевший в воздухе мутный кисель создавал ощущение, что на дворе не август, а вторая половина октября – время сырых туманов и листопада. И, как это часто бывает в октябре, пахло горьким дымом, как будто тысячи дворников, сговорившись между собой, разом подожгли миллионы тонн опавших листьев, собранных в огромные кучи.

Генерал Потапчук тяжело опустился в кресло, поставив рядышком свой заметно обносившийся портфель. Вид у генерала был не ахти, но Глеб все-таки рискнул предложить кофе. Федор Филиппович отрицательно покачал головой, и Сиверов снова поразился тому, как сильно Потапчук сдал за то время, что они не виделись. И ведь прошло-то всего несколько дней!