Сыщик Вийт и его невероятные расследования - Эд Данилюк - Страница 9

– Дом мадам Квят! – отрапортовал Фирс.

Вийт, с трудом приходя в себя после гонки, закопошился в поисках трости. Истопник стал спускаться с шофёрского насеста.

Тут внимание товарищей привлекли всхлипы, доносившиеся со стороны ближайшего газового фонаря:

… Ты ведь лишь кости и ведро воды!

Ты ведь лишь сотня сокращающихся мышц!

Как же ты умудряешься, мой друг,

Заставлять расширяться мои зрачки!

Некий юный поэт декламировал свои стихи. Послушать бретёра собралась толпа веселящихся беспризорников. По брусчатке грохотали башмаки сыпанувших в разные стороны обывателей.

– Драка начнётся раньше, – философски заметил Фирс, соскочив на мостовую.

В свете газовых фонарей поблёскивали медные листы обшивки паромобиля Вийта. Раздавалось потрескивание остывающего металла. Ветерок распространял приятные запахи раскалённого парового котла, пышущей жаром топки и городской пыли.

Поэт на столбе никак не унимался.

Твои губы – отверстие пищеварительной трубки!

Твои губы – круговая мышца, обтянутая кожей!

Но как сильно сокращается мой сердечный мускул,

Когда я вновь зачарованно смотрю на них!

Слушатели, и без того разухабистые, вконец развеселились и стали швырять в стихоплёта камни. Один из беспризорников взялся за фонарный столб, стремясь стряхнуть бунтаря на мостовую.

– Какая удача! – воскликнул Вийт, разглядев лицо мальчишки.

Великий сыщик свистнул. Потом ещё раз. Цветок володимирских улиц наконец поворотил голову и увидел, кто его зовёт.

– Ну?! – буркнул Вийт, когда беспризорник приблизился.

– Всё разузнал, – ответил парнишка, в нетерпении оглядываясь на фонарь. – Нет при этой вашей госпоже Бук никакой охраны. Мадам после вчерашнего заперли на втором этаже, в доме постоянно пара слуг вьётся, оба подстарки, наверх не ходят.

– Точно?

– То мне сказала молочница, которая к госпоже Бук поднималась, – пожал плечами беспризорник, – а дворник подтвердил.

– Дай ему денег! – повернулся к Фирсу Ронислав Вакулович.

Истопник нехотя бросил парнишке монету. Та сверкнула в воздухе и в одно мгновение очутилась в чумазой ладони.

– Что ж ты госпоже Бук покоя не даёшь?.. – проворчал шофёр. – И так скандал, а тебе всё неймётся!

Дедуктивист пожал плечами и повернулся к беспризорнику.

– Не согласишься ли ты, мой друг, отнести письмо? – спросил Ронислав Вакулович. – За плату, конечно!

Глаза мальчишки вновь разгорелись. Он с независимым видом кивнул и сплюнул на мостовую.

– Благодарю, – серьёзно сказал бесподобный сыщик. Он обвёл взглядом внутренности паромобиля, но не увидел чего-либо подходящего. Тогда полицейский вынул из петлицы мундира бутоньерку с алой лилией и протянул её беспризорнику. – Передай это той самой госпоже Бук. Скажешь, от Ронислава.

– От Ронислава, – покладисто кивнул парнишка, забирая цветок.

Фирс, не дожидаясь приказа, достал ещё одну монетку и отдал её беспризорнику.

Тем временем анатомический поэт оказался уж совсем в плачевном положении. С десяток рук трясли фонарный столб, и юноша явственно начал с него соскальзывать.

– Оставьте того господина в покое, – сказал Вийт, продолжая с любопытством следить за перипетиями неравного сражения.

– Ну да! – мрачно пробурчал мальчишка.

Вийт глянул на Фирса, и тот достал третью монету.

– Так-то оно так!.. – замялся беспризорник, оглядываясь на своих товарищей.

– Вдвойне, что ли? А этот гений стоит такой платы? – с сомнением посмотрел на бунтаря сыщик.

Поэт был обречён. Он с трудом удерживался на трясущемся фонарном столбе и едва успевал уклоняться от летящих в него камней.

Фирс вздохнул и извлёк ещё одну монету.

Беспризорник схватил хаптусъ гевезенъ9, замысловато свистнул, и вся ватага, заулюлюкав на прощание, унеслась. Лишь голые пятки сверкнули на перекрёстке.

Поэт, растерянно оглядывая внезапно опустевшую улицу, испуганно хватаясь за столб, пополз вниз.

Мундир выдавал в нём студента, внешность и манеры – длинную родословную, мягкость черт – детство, полное безделья. Лицом и голосом он казался слишком юн для университета, но в условиях домашних теплиц подобные запоздалые возмужания не редки. В виду субтильности телосложения форменная одежда сидела на нём мешком. В общем, что тут говорить, он был поэт.

– Да юноша спуститься сам не может! – Вийт с удивлением кивнул на пленника фонарного столба.

Ответить его верный помощник не успел. Трубадур пищеварительных каналов сорвался и полетел вниз, навстречу безжалостным булыжникам мостовой.

Раздался вскрик, более похожий на визг, звук удара, и в воздух взмыло облако дорожной пыли.

– Живы? – крикнул полицейский, неспешно приближаясь со своей тростью к месту катастрофы.

Рифмоплёт зашевелился и неуклюже сел на земле.

Фирс порылся в паромобиле, извлёк одёжную щётку.

– Вот, можете привести себя в порядок! – сказал он, бросая её юнцу.

Поэт резко свёл ноги и неуклюже поймал щётку на колени. Попытался стряхнуть пыль с рукава сюртука, но по первому же движению стало понятно, что бузотёр никогда подобными делами не занимался.

– Я помогу вам встать, – пробурчал Фирс.

Он обхватил паренька за плечи и дёрнул вверх. Спасённый в одно мгновение оказался на земле обеими ногами, но вместо благодарностей разразился визгом, с возмущением отодрал от себя руки слуги и отскочил.

– Я Ронислав Вакулович Вийт, – представился дедуктивист. – Как видно по мундиру, я полицейский. А это мой помощник Фирс.

– Позвольте! – слуга отобрал у юнца щётку и принялся стряхивать уличную пыль с его спины.

– Мне ваше имя кажется знакомым, – нахмурился студент, – но не могу вспомнить, где мы с вами встречались, уж простите. Меня же зовут Ветран Петрович Мйончинский.

– Я знаю вашего брата, Адама-Каетана Петровича, победителя локомотивных гонок! – обрадовался Вийт. – Вы ведь сын Петра-Михаила Сауловича Мйончинского? Правильно? Ясновельможного пана Мйончинского? Тайного советника?

– Tak jest10! – гордо вскинул подбородок поэт и принялся тщательно поправлять фуражку.

Фирс отряхнул уже спину и рукава скандальщика и перешёл на переднюю часть мундира, но Ветран издал свой обычный визг и отскочил назад.

– Да прекратите вы уже! – вскричал он. – Что за панибратство! Я потомок древнейшего рода!

Истопник, демонстрируя всетерпение, протянул ему щётку.

* * *

Инженер-угледобытчик Кисель выкрикивал свои стихи, закатив глаза и трясясь, будто в трансе:

Цекобыли еймо в цеколесни вой-фараоно я бил-уподо бяте,

Ныпрекрас тылани и-тво… 11

В зале, которую госпожа Квят отвела под поэтический вечер, было душно. На стенах горели газовые светильники, на столах щедро разбрасывали свет во все стороны свечи в переносных подставках, туда-сюда сновало около двадцати визитёров и ещё человек пять прислуги – в общем, распахнутые окна не могли обеспечить нужного количества воздуха.

Лукасевич, поэт по призванию, а в служебное время геолог, кивнул на разоравшегося Киселя:

– Вот, изволите ли видеть, тоже поэзия! Перестановка слогов и беспардонное воровство! Как не стыдно!

Геолог, как это принято у интеллигентов, слегка картавил.

– Рад вас видеть, господин утопист, – улыбнулся вызнавальщик. – Вас отпустили под залог?

Лукасевич налил себе вина из бутылки, которую носил с собой, и сразу же отхлебнул добрых полбокала.

– Сняли все обвинения, Ронислав Вакулович! Хоть митинг и был незаконным, я на нём лишь выступал, я его не организовывал!

– Разве призывы к насильственному свержению законной власти больше не наказываются?

– Да полноте! – дёрнул головой геолог. – Власть, конечно, должна быть свергнута, причём всепренепременнейше насильственно, однако есть ведь разница между констатацией исторических закономерностей и зовом взяться за булыжники!