Человек должен исчезнуть (СИ) - Поднебесный Иван - Страница 18

На самом деле важны не столько смысл и правильность поступков в контексте этого смысла, сколько стремление к ним. Познание окружающего мира дарует нам много возможностей, которые мы сможем использовать себе во благо.

Я наблюдал за людьми, изучал их позиции и благодаря этому осознал, как убог наш мир. Даже несмотря на то, что я стремился к иному, невольно я столкнулся с другими проблемами: отсутствие общности и наличие мешающих человеку чувств.

Эти проблемы могут показаться несвязными, но на самом деле это не так. К сожалению, один человек не может располагать необходимым количеством ресурсов и знаний для основательного познавания мира. Для того, чтобы достичь максимальной эффективности, человечеству нужно задействовать как можно больше людей для решения этой проблемы. Однако этому препятствует наш внутренний эгоизм. Каждый стремится к удовлетворению личных потребностей и игнорирует сторонние, если они противоречат друг другу. Существует этот эгоизм на почве человеческих чувств, которые индивидуальны и отличаются от чувств других индивидов, это не позволяет людям понять друг друга в необходимой мере. Из-за этого общество состоит из других более маленьких обществ, которые порой противоречат друг другу или просто не нуждаются во взаимодействии. Это, как следствие, приводит ко всевозможным социальным проблемам.

В таком случае, если человечество вдруг захочет изучать мир достаточно эффективно, ему следует стать единым коллективом. Для этого придется преодолеть чувствительную природу — что сделает людей чем-то большим, чем они есть сейчас. Иначе говоря, человек должен исчезнуть.

Мысли сочинялись в голове, и за одно мгновение я словно прочувствовал все, что когда-либо пришлось пережить.

Небо клубилось огромными тучами, отражаясь в зеркальной поверхности темно-серого мрамора, который заполнял собой все, что я видел до самого горизонта. Мрачное и безграничное пространство давило мертвой пустотой.

Где я? Что это за место?

Я ощутил чье-то присутствие. Неприятный холод пробежался по моему телу. Обернувшись, я увидел существо, внешне походящее на меня. У него были черные бездонные глаза.

Меня охватил сильный озноб и страх сковал сердце. Когда существо, представшее передо мной, начало подходить ближе, я не выдержал и закричал:

— Прочь! Не подходи! Уйди!

Попытавшись убежать, я с ужасом для себя обнаружил, тело больше не слушалось меня.

Существо подошло ко мне и попыталось коснуться. Я продолжал кричать и пытаться сдвинуться с места. Мое сердце должно было вот-вот выпрыгнуть, как…

Я очнулся, жадно хватая воздух. Протерев рукою вспотевший лоб, я, еще не до конца отойдя от кошмара, с тревогой осмотрел свою комнату. Она казалась мне ненастоящей, фальшивой, словно воссозданной из моих давнишних воспоминаний — хотя я и не понимал, почему так. Старый, местами затертый до дыр ковер-дорога, который давным-давно нужно было сменить, лакированный коричневый шкаф для одежды, рабочий стол у окна, тумба с книгами — все это мое, по крайней мере, когда-то было моим.

Лампа на столе горела желтым светом.

Я всегда считал, что мое детство было на удивление удачливым, но сейчас я вспомнил то, что, по существу, не забывал, но к чему привык настолько, что начал воспринимать как неизбежность, данность и обыденность. Меня постоянно мучили кошмары. Спокойно заснуть я мог только со включенным светильником. Я видел монстров, жуткие случаи из новостей, смерти родных и близких. Беспокойные сновидения посещали меня едва ли не каждую ночь.

На столе в стопке лежали три учебника за седьмой класс. Голову наполнили горькие воспоминания, ведь именно в этот период моя жизнь начала кардинально меняться.

Я услышал шорох позади и обернулся посмотреть. Передо мной стоял я. Я, но на четыре года младше. Он, то есть я из прошлого, выглядел сонным и раздраженным. Тринадцатилетний мальчик, проигнорировав мое присутствие, недовольно протер глаза и подошел к своему рабочему столу, выключить светильник. За окном показалось утреннее солнце.

Внезапно все вокруг словно зарябило и мне явилась иная картина.

Это был все тот же день. Сейчас, судя по висевшим над письменной доской часам, было время обеденного перерыва. С досадой для себя, я вспомнил, что в данную минуту происходило на футбольном поле общеобразовательной школы, где я учился до поступления в лицей.

Я пошел по знакомым коридорам, ловя косые взгляды учеников. Ничего не изменилось.

На дворе была весна. Я чуял приятный запах цветущей сирени, растущей на школьной территории, хотя он, как и все вокруг, казался мне ненастоящим.

У поля скопилось достаточно много ребят, среди них были и мои одноклассники, и парни постарше. Только девочки держались подальше от ревущей толпы.

Сейчас там, за занавесом человеческих тел, за гулом людских воплей радости и озлобленности, происходило то, что позволило мне наконец-то отделиться от общества, в котором я благополучно существовал тринадцать лет.

Это была драка.

И, наверное, можно было бы сказать, что мальчишеские драки в таком возрасте — обычное дело, оправдав происходящее, если бы только не причина, из-за которой тринадцатилетний я сейчас колотил своего противника.

Последние несколько месяцев, если говорить о периоде четырехлетней давности, я много рассуждал о себе и о своем месте в этом мире. Я менялся и отдалялся от людей, хотя и поддерживал контакты со своими знакомыми. И чем больше я размышлял, тем шире становилась пропасть между мной и моим окружением. В конце концов, я начал испытывать неприязнь к тем, кого считал друзьями и враждебность к тем, кого называл знакомыми.

Жизни моих одноклассников казались мне пустыми и убогими. Я постепенно пропитывался ненавистью к людям вокруг: к Кате, которая хотела стать художницей, к Саше, который был полным кретином без какого-либо стремления получать знания, к Лизе, с ее вычурно накрашенной рожей — все они казались мне ублюдками, которые тратят свое время впустую. Хотя тогда я не был готов ответить на вопрос касательно того, что именно заслуживает времени. Скорее всего, в этот период я просто сошел с ума, озверел от понимания того, что мир вокруг меня был нелеп и глуп, что люди тупые уроды, не желающие думать, что врожденный индивидуализм делает нас порочными и убогими.

Тогда в моей голове царила мысль о том, что покуда человек будет в большей степени обращен к самому себе, то в мире продолжатся конфликты интересов, которые приводят к самым разным проблемам. Мне казалось, что даже самые безобидные вещи, которые требовали человеческого внимания, но не относились к познанию мира и налаживанию общества, приводили ко всему тому убожеству, которое представляло собой человечество. Я возненавидел людей за то, что они — люди, возненавидел за то, что они неспособны уделять время окружающим, за то, что они поглощены своими жалкими желаниями, за то, что вся эта человеческая суета делала мир убогим. И я возненавидел себя за свои чувства и за то, что я — человек.

Я не оправдываю себя и не говорю, что отличаюсь от других людей. Даже несмотря на то, что я уже тогда имел взгляды не схожие со взглядами моих сверстников, глупо будет отрицать, что моя модель поведения была не такой, как у окружающих.

Это был первый день, когда я подрался исходя из желания отстоять свою идею. Сама сущность моего противника, — не важно даже какой конкретно она была, — сущность индивидуалиста спровоцировала меня настолько, что я сорвался и затеял драку.

Толпа ликовала. Я слышал смех и провокационные вскрики, мотивирующие продолжать. Тринадцатилетний я был яростен и неумолим, ничего не могло меня остановить в тот миг. Я помню это ужасное и манящее чувство ненависти, которое на долгие годы основательно укрепилось в моем сердце. Эта ненависть была над любовью, над жалостью, над разумом.

Когда к полю выбежали завучи и учителя, толпа начала быстро рассасываться.

Скоро никого не осталось. Никого, кроме меня, смотрящего в небо с радостной улыбкой ликующего человека, и меня, который наблюдал за дракой. Я сочувствовал прошлому себе, ибо этот я, празднуя победу, еще не знал о том, на какую участь себя обрек, и сочувствовал нынешнему себе, ибо, по существу, мне так и не удалось искоренить свою ненависть.