Письмо из прошлого - Коулман Роуэн - Страница 46

Пару мгновений Горошинка молчит.

— Как бы мне хотелось пойти туда с тобой!

— Мне тоже, — говорю я.

— Знаешь, я думала… эти ее фильмы, все это… вырезки из тех фильмов, которые она показывала нам дома. Помнишь ее шикарную рождественскую версию нашей «прекрасной жизни»? В той коробке вся та жуткая хрень, о которой мы никогда с ней не говорили. Она специально собрала все это, упаковала и отправила обратно — туда, где все изначально пошло не так.

— Думаю, ты права, — говорю я.

— Может, стоит посмотреть фильм под номером три?

— Да, вот только… мне нужно увидеть кое-что еще.

Горошинка спешит за мной. Пот бисером капает с моих волос, когда я пробегаю последние несколько ярдов и упираюсь в тупик через улицу от того места, где была пекарня Майкла и где мы купили пончики. Теперь ее нет — и, судя по всему, очень давно. На этом месте магазин, торгующий гитарами «Gretsch». Особенно красивая модель медленно кружится на подставке в стеклянной витрине. Судя по баннеру над магазином, ему уже двадцать пять лет. Между выцветшими плакатами видно внутреннее помещение.

— Изменилось… — тихо говорю я с пронзительной смесью радости и грусти. — Он смог убежать.

— На что мы смотрим?

— Просто… один человек, которого я встретила в семьдесят седьмом, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал как обычно. — Майкл. Он работал здесь. Раньше здесь была пекарня, а теперь ее нет.

— И это что-то значит? — Горошинка появляется в поле моего зрения.

Как это неправильно! Как непоследовательно — беспокоиться и волноваться о том, от кого я закрывалась всего несколько минут назад! Возможно, я сделала или сказала что-то, что вынудило его покинуть Бей-Ридж и изменить свою жизнь к лучшему. Надеюсь, что это так. Я чувствую, как сильно скучаю по нему, по возможности быть рядом с ним. Все, что я могу, — это собраться с духом и выстоять перед обжигающей болью, которая накатила на меня от одного осознания того, что самый нужный человек уже никогда не будет моим.

Глава 33

Свет бледно-золотой. Есть еще один, и я узнаю´ его не сразу. Краска облупилась на кремовых деревянных ставнях. Они распахиваются наружу, открывая пейзаж в виде домов цвета топленого молока и крыш, выложенных старой терракотовой черепицей.

— Франция, — замечает Горошинка. Она сидит рядом со мной, скрестив ноги. — Помнишь, мы жили в миленьком старом домике недалеко от Бордо? Там еще были дырки в стенах, оставленные пулями нацистов, и ты сказала мне, что после войны местные жители повесили оккупантов прямо на нашем балконе. Папа работал на площадке фильма о войне где-то в окрестностях и позвал нас пожить с ним пару недель. Мама была не в восторге, потому что и дома нас не было, и с ним мы толком не виделись.

— Да, — отзываюсь я. Я помню, как мы проводили вечера, плескаясь в маленьком бассейне с ярко-голубой водой, а собака домовладельцев охраняла нас с Горошинкой и бродила из одного конца бассейна в другой, словно следила за тем, чтобы мы не утонули. Но когда я думаю об этом, то не чувствую ни тепла, ни солнца, которыми переполнены мои воспоминания об этом месте. Я чувствую только холод.

Мама заходит в кадр. На ней бирюзовый свободный сарафан. Ее волосы пушистые от воды и солнца, их уже чуть тронула седина, а когда она поправляет на камере фокус, я могу рассмотреть светлые участки незагоревшей кожи вокруг ее глаз. Ей около тридцати, и она невероятно красива.

— Ну-ка, посмотрим, что они скажут, — доверительно шепчет она в камеру. — Девочки! — Она отступает на несколько шагов и зовет нас. Мягкий солнечный свет льется сквозь шелковый сарафан, выхватывая контур ног. — Луна! Горошинка! Пора!

Горошинка, конечно же, прибегает первая. Она врывается в комнату, и камера вздрагивает, когда она пробегает по половицам.

— Прибыла! — сообщает она и размашисто кланяется маме. Та в ответ делает книксен.

Затем прихожу я и замираю в уголке. На мне шорты, из которых я почти выросла. Я стою, скрестив руки на груди, потому что чувствую себя довольно неловко в бело-голубом топе под горло, который для меня выбрала Горошинка.

— Пиа Сенклер! — Мама сжимает руку так, словно держит в ней невидимый микрофон, и подносит его к Горошинке. — Пожалуйста, поведайте нам, кем вы хотите стать, когда вырастете?

— Да легко! — отзывается та и вытягивается, заложив руку за спину, как это делали дети фон Трапп в фильме «Звуки музыки». — Я буду певицей. И танцовщицей. Еще художницей. Чаще всего я буду художницей, знаменитее всех художников на свете, и я все время буду рисовать, вот прям всеми цветами! И даже за линии вылезать буду, это не страшно! Или даже всю бумагу прямо насквозь прорисую! Ах да, еще я буду о-очень богатой и куплю мамуле дом с воротами на замке, и чтобы розы по стенам росли и прямо ползли. А еще там будет плющ, и он будет закрывать окна, как в «Спящей красавице», чтобы никто внутрь не заглядывал! — Она уверенно кивает и поворачивается к маме. — А теперь можно мне пойти в бассейн?

Мама кивает, прикрывая ладонью улыбку.

— А вы, прекрасная Луна? — Она поворачивается ко мне, но я по-прежнему стою в надежном укрытии в углу. — Мисс Луна Сенклер! — Она снова берет в руку «микрофон», и я с любопытством выбираюсь из тени на окрашенные солнцем медовые половицы. — Скажите нам, кем вы будете, когда станете совсем взрослой?

Когда я вижу, как малышка съежилась под прицелом камеры, возникает ощущение, будто я снова оказалась в этом тельце. Я чувствую гладкий, теплый дубовый пол под ногами, холодные струйки воды из бассейна, сбегающие с моих волос на спину, и пытаюсь вспомнить, почему я не хотела быть там в тот момент, почему не хотела видеть маму, но не могу. Что бы ни внушило мне тревогу и растерянность, которыми прямо-таки пульсирует этот фильм, оно останется загадкой.

— Какой ты будешь, Луна? — мягко спрашивает меня мама.

— Честной, — говорю я так тихо, что меня почти не слышно. Возможно, меня и не было слышно, просто я — единственный человек, который может расслышать беззвучный шепот той девочки, которой я когда-то была. — Честной, счастливой и доброй.

Мой голос становится крепче и наполняется злостью. Мои руки вытягиваются по бокам и сжимаются в кулачки, и я с яростью смотрю снизу вверх на свою маму, свою самую любимую маму.

— А еще буду благодарной и преданной, и я никогда, никогда-никогда-никогда не брошу своих детей. Ни за что!

Мама опускается на колени, упираясь ими в твердый пол, и солнце заливает ее спину. Она протягивает руку, чтобы дотронуться до меня.

И в этот момент все мои воспоминания вдруг куда-то исчезают, и возникает ощущение, будто я смотрю фильм о чьей-то другой жизни.

— Ты не должна была это увидеть, — говорит она.

Девятилетняя девочка в бело-голубом полосатом топике молчит.

— Я бы никогда и ни за что не оставила тебя, тем более так. Это было неправильно, глупо и случайно. Я просто подрезала волосы, и у меня соскользнули ножницы. И ты вошла именно в тот момент, когда потекла кровь, вот и все. Это была случайность, но все уже заживает, видишь?

Она поднимает руку. Рукав кардигана соскальзывает, обнажая ее запястье, перетянутое бинтом.

— Все в порядке, Луна, — говорит она, притягивая меня к себе. — Я буду стараться изо всех сил, обещаю. Я никогда тебя не подведу. Я буду храброй. Обещаю тебе. Я буду храброй.

Девочка внезапно начинает дрожать, хотя и стоит в солнечном свете. Мама обхватывает ее руками, прижимает к себе, склоняется и покачивает ее, бормоча что-то ласковое.

— Я не хотела бросать тебя, — говорит она наконец. — Я хотела сделать больно только себе. Хотела почувствовать что-то другое, что-то такое, что напомнит мне о том, как сильно я люблю тебя.

— Ты обещаешь? — спрашивает ее девочка.

— Я обещаю… что буду честной… хорошей и доброй. И правда всегда буду рядом, когда буду тебе нужна. Всегда.

Мы с Горошинкой сидим совершенно неподвижно, несколько долгих минут глядя на то, как девочка и женщина в обнимку сидят на полу, покачиваясь взад-вперед, пока наконец девочка не засовывает большой палец в рот и не переводит взгляд на окно и плывущие там белые облака.