Письмо из прошлого - Коулман Роуэн - Страница 35

— Что мне делать? Я должна попытаться ее спасти?

Горошинка поднимает глаза и наконец берет меня за руку.

— Сделай это, — говорит она. — Потому что, в отличие от тебя, я верю. Верю в Бога, сказки и единорогов. Я верю, что в конце всего этого ты все-таки будешь.

Глава 27

Темнота подкрадывается к нам в тот момент, когда мы открываем ворота, чтобы снова проникнуть в здание. Ни одна из нас не горит желанием быть здесь, но нам нужно проверить свои возможности и немного сократить время ожидания того, что должно случиться, а это — единственное место, где я могу влиять на течение времени.

— Такое чувство, будто мы нарушаем закон, — шепчет Горошинка, когда я открываю дверь в мастерскую.

— У нас есть ключи, и это место наполовину наше.

— Тогда почему мы шепчемся?

— Не знаю, — шепчу я в ответ, а затем, испытывая темноту, произношу то же самое громче: — Не знаю.

И когда я делаю это, атмосфера вокруг меняется — пассивно плавающая пыль настораживается и превращается в нечто созерцающее и знающее нас. Горошинка замолкает — я уверена, что она тоже это почувствовала. Как будто дом наблюдает за нами и ждет, что мы будем делать.

— Кажется, сейчас будет, — говорю я, потому что земля у меня под ногами словно проседает на несколько дюймов. Такое ощущение, будто я зависла в воздухе. — Похоже, явиться сюда — уже достаточно, чтобы вызвать переход. Идем в ее комнату.

Горошинка, вдыхая облака пыли, поднятой тысячей быстрых шагов, следует за мной по узкой лестнице. Реальность плавится, когда я, спотыкаясь, вламываюсь в комнату Рисс.

— Нам лучше уйти! — Голос Горошинки доносится до меня словно из плохого телефона. — Луна, я передумала. Мне страшно.

— Все хорошо, дай мне хотя бы попытаться, — говорю я. По крайней мере, думаю, что говорю. Я вижу эти слова в воздухе, только это не слова, скорее пиктограммы, мерцающие и исчезающие.

— А что мне делать? — спрашивает она.

Я осторожно опускаюсь на край кровати и держусь за нее обеими руками, чтобы убедиться, что не провалюсь сквозь воздух. Обрывки оранжевых обоев с абстрактными рисунками птиц и растений настойчиво лезут мне в глаза.

— Иди в коридор. Выйди и жди. Через пару минут вернись и посмотри, что со мной происходит.

— Но, Луна…

Возможно, у меня закатились глаза, когда я снова провалилась в реку, полную теней, потому что слышу, как Горошинка испуганно вздыхает и хватает меня за руку:

— Луна, мне все это не нравится!

— Иди.

Я вроде говорю это вслух, как вдруг меня наполняет внезапное осознание того, что я осталась одна.

И снова мрак давит на мои открытые глаза, но отступает от вспышек света под закрытой дверью в спальню.

Клубок пламени разматывается во мне, я чувствую, как оно безмолвно расползается, проникает в каждый нерв. Я сажусь и оглядываю комнату. На шкафу висит белое платье. На юбке и воротничке добавились волны шифона. В кармане джинсов внезапно вибрирует телефон, и я подпрыгиваю от неожиданности. Совсем забыла, что он у меня есть! Я что, только что сообщение получила?

Я достаю его, и невероятно — связь все еще есть! Я выключаю телефон и хочу спрятать под матрас, но натыкаюсь на жутко потрепанную книжку «Страх полета» Эрики Джонг. Открываю ее и вижу надпись «Будь храброй!». Это почерк моей мамы. Как будто она оставила это сообщение специально для меня.

— Буду, мам, — шепчу я и осторожно заменяю книжку. — Я тебя не подведу.

На лестничной площадке тихо. Дом спит. Я открываю дверь, и меня накрывает запах белых лилий. Я узна`ю этот аромат где угодно — это любимая туалетная вода Горошинки. И он здесь, прямо в этой комнате, где я стою, хотя сейчас кажется немного другим. Я выхожу на лестничную площадку и, только когда мои легкие начинает сводить от боли, понимаю, что все это время задерживала дыхание. Я иду вниз по лестнице и с каждой новой ступенькой все больше задумываюсь о том, что скажу или сделаю, если меня случайно застукают здесь. Единственное, в чем я уверена, — Рисс нет дома. Я знаю, где она сейчас, иначе ни за что бы на такое не решилась. Она с моим папой, и они собираются вырезать свои инициалы на дереве.

Я выхожу на улицу и окунаюсь в гнилостный запах мусора. Я наконец позволяю себе перевести дыхание и глотаю поганый воздух жадно, как нектар.

— Эй, куколка, подвезти тебя? — Возле меня останавливается машина, из окна высовываются какие-то парни.

— Давай, солнышко, с нами ты здорово развлечешься!

Я иду быстрее, не поднимая глаз и стараясь не заблудиться. Сначала налево, потом — первый поворот направо, и я вернусь к тому месту, где было дерево.

— Ты работаешь бесплатно, детка? — Это уже другой голос, младше и легче. — Сиськи у тебя что надо!

Я иду, стараясь не дать беспокойству и страху взять верх над моей целью, пытаясь не думать о том, что будет, если они вдруг затащат меня в машину. Что я тогда стану делать? Я знаю, что насилие и убийства не были такой уж редкостью в конце семидесятых и что в ближайшие пять лет Бруклин и окраины Нью-Йорка станут криминальной столицей мира. Еще я знаю, что Сын Сэма рыскает по округе, что наркодилеры и члены уличных банд каждый день устраивают перестрелки не на жизнь, а на смерть. Даже в Бей-Ридж, районе «синих воротничков» и добродетельных прихожан местной церкви, не нужно особенно стараться, чтобы нарваться на неприятности, — неприятности сами найдут тебя на раз-два. Здесь я далеко не бессмертна. Каждый раз, проходя через завесу, я чувствую, как какая-то частичка меня навеки прилипает к ней, и я становлюсь все более хрупкой и уязвимой. А раз уж я плачý своей жизнью, пути назад нет, так что я поднимаю подбородок и распрямляю плечи. Если я хочу спасти Рисс, придется столкнуться кое с чем похуже, чем какие-то идиоты. Через несколько секунд их машина срывается с места и с визгом уносится прочь, перечеркивая дорогу угольными следами шин.

Низко по небу плывет неполная луна — она прекрасна, нежна и отчетливо видна. Я смотрю на нее и чувствую, как меня притягивает ее темная сторона, наполовину скрытая в тени. Она не видна глазу, но я точно знаю, что она есть, и мне этого достаточно. Самую капельку веры. То же самое с Горошинкой и моим родным временем. Я не вижу их, но знаю, что они рядом.

Не успеваю я завернуть за угол, как еще одна видавшая виды машина с низкой посадкой и громко стучащим бампером подползает ко мне. Я стискиваю зубы.

— Эй, куколка, подвезти?

Я резко оборачиваюсь и ору:

— Да не хочу я, чтобы ты подвозил меня, похотливый… Майкл?!

Парни, сидящие с ним в машине, взрываются хохотом и улюлюкают. Если бы не было так темно, я бы, наверное, разглядела краску, залившую его лицо.

— Заткнитесь уже наконец! — рявкает он на друзей, поднимается с пассажирского сиденья и спотыкается, когда его кроссовки касаются земли. — Куда это ты идешь? И что вообще делаешь на улице в такое время?

Он явно беспокоится, но все же отчаянно пытается сохранить лицо перед друзьями.

— А ты что делаешь на улице в такое время? — парирую я, ускоряя шаг и стараясь не терять из виду свою цель.

В машине снова разражаются смехом и подколками. Майкл отходит подальше и понижает голос:

— Да нельзя гулять в такое время в одиночку: во-первых, опасно, во-вторых, болтать о тебе начнут!

Теперь мне окончательно ясно, что для него важнее сохранить лицо перед своей стаей. Он как будто умоляет меня не позорить его.

— Откуда ты снова взялся? — задумчиво бормочу я. — То есть какова была вероятность, что я снова столкнусь с тобой?

Брови Майкла превращаются в хмурую линию. Он воспринимает мой вопрос как вызов.

— Ну, это машина моего отца, а это мои парни. А вон там, видишь? — Он указывает на скрытый в тени дом с единственным светящимся окном на втором этаже. — Это мой дом. Ну, то есть дом моих парней.

Пару мгновений я рассматриваю Майкла при свете фонарей, давая возможность буре в груди улечься. Что ж, надо признать, глядя на него, я испытываю вовсе не беспокойство, а удовольствие. И бабочки. У меня в животе порхают чертовы бабочки. Ну, это уже попросту смешно!