Мы против вас - Бакман Фредрик - Страница 2

Мама обошла машину и открыла дверцу. Она не так уж отличалась от всех остальных мам. Она любила, она боялась, бывала сломленной, иногда ее переполнял стыд, иногда ощущение того, что ее усилий недостаточно. Она бодрствовала у кроватки, когда мальчику было три года, она смотрела на него спящего и боялась всего ужасного, что может с ним случиться, – так же, как все родители. Вот только ей и в голову не приходило, что бояться надо совсем другого.

Банк.

Еще не рассвело, городок спал, широкая дорога, ведущая прочь из Бьорнстада, была пустынной, но девочки, стоявшие на горе, не спускали с нее глаз. Они терпеливо ждали.

Мае больше не снилось изнасилование. Не снилось, как Кевин зажимает ей рот, как он всем телом душит ее крик, не снилась его комната с кубками на полках, не снился пол, по которому скакали пуговицы с ее блузки. Теперь ей снилась только уходящая за Холм тропинка, ее было видно отсюда. Как Кевин бежит по ней один, а она, Мая, выходит из темноты с ружьем. Приставляет дуло к его голове; он трясется, плачет, просит пощады. Во сне Мая убивала его, каждую ночь.

Банк. Банк.

Сколько раз мама смешила своего ребенка? Сколько раз он заставлял ее расхохотаться? У нас душа переворачивается, когда наши дети в первый раз шутят нарочно, чтобы мы заметили. Шутя, они учатся манипулировать нашими чувствами. Если они нас любят, то, научившись смешить, вскоре научатся и лгать, щадить наши чувства, притворяться счастливыми. Они быстро соображают, чего нам хочется. Мы можем тешить себя мыслью, что понимаем их, но у них свои фотоальбомы и промежутки между снимками, промежутки, внутри которых они становятся взрослыми.

Сколько раз мама стояла у машины перед домом, смотрела на часы, нетерпеливо звала сына? Сегодня ей не пришлось его звать. Те несколько часов, что мать укладывала вещи, он тихо сидел на пассажирском сиденье. Когда-то такое мускулистое тело стало тощим: матери несколько недель приходилось кормить сына насильно. Пустой взгляд был устремлен в окно.

Что может мать простить сыну? Откуда ей знать заранее? Ни один отец, ни одна мать не верит, что из их маленького мальчика вырастет преступник. Мама не знала, какие кошмары мучают его по ночам, но они заставляли его с криком просыпаться. С того самого утра, когда она нашла его на тропинке, оцепеневшего от холода, оцепеневшего от ужаса. Он обмочился, на обмороженных щеках застыли слезы отчаяния.

Он изнасиловал девочку, хотя никто не смог этого доказать. Конечно, нашлись люди, которые утверждали, что он ловко выкрутился, что его семья избежала наказания. Они говорили правду. Но для его матери все было совсем не так.

Банк. Банк. Банк.

Когда машина выехала на дорогу, Мая, стоявшая на горе, поняла, что Кевин сюда никогда не вернется. Что она сломала его. Конечно, найдутся люди, которые станут утверждать, что она победила.

Но для нее все было совсем не так.

Банк. Банк. Банк. Банк.

Торопливо вспыхнули фонари торможения, мать в последний раз взглянула в зеркало заднего вида на постройку, бывшую ее домом, на следы клея на почтовом ящике – они остались от фамилии «Эрдаль», которую сдирали буква за буквой. Отец Кевина носил вещи в другую машину, один. В тот день он стоял у тропы рядом с мамой, смотрел на их сына, лежавшего в мокром от слез свитере и мокрых от мочи штанах. Их жизнь разбилась уже давно, но лишь в тот день мама увидела осколки. Отец отказался помогать ей, пока она то несла, то волокла своего мальчика по снегу. Это было два месяца назад, и с тех пор Кевин не выходил из дома, а его родители почти перестали разговаривать. Жизнь научила мать, что мужчины определяют себя более четко, чем женщины. Ее муж и сын всегда определяли себя одним-единственным словом – «победитель». Сколько она помнила, отец всегда вколачивал в мальчика одно и то же: «Люди бывают всего трех сортов. Те, кто побеждает; те, кто проигрывает; и те, кто на них смотрит».

А теперь? Если победители не они, то кто? Мать отпустила тормоз, выключила стерео, выехала на дорогу и свернула в сторону. Сын сидел рядом. Отец сел в другую машину и в одиночестве поехал в другую сторону. Документы о разводе лежали на почте, вместе с письмом в школу, извещавшим, что отец переезжает в другой город, а мать с сыном – за границу. В конце письма мать указала свой телефон, на случай, если возникнут вопросы, но никто ей не позвонил. Этот город сделал все, чтобы забыть, что семья Эрдаль была когда-то его частью.

Через четыре часа молчания, когда они отъехали от Бьорнстада так далеко, что и лес исчез из виду, Кевин прошептал:

– Как по-твоему, можно стать другим человеком?

Она, прикусив губу, покачала головой и заморгала так, что перестала видеть дорогу.

– Нет. Но можно стать лучше.

И тогда сын, дрожа, взял ее за руку. И мать держала сына за руку так, словно ему три года, словно он повис на краю скалы. Мать прошептала:

– Я никогда не прощу тебя, Кевин. Но я никогда тебя не предам.

Банк-банк-банк-банк-банк.

Так звучит этот город. Но понять это можно, только если здесь живешь.

Банкбанкбанк.

Девочки стояли на горе, смотрели, как машина исчезает из виду. Скоро им исполнится шестнадцать лет. Одна из них держала гитару, другая – ружье.

3

Будь мужчиной

Самое отвратительное, что мы знаем о вас, других людях, – это что мы от вас зависим. Что ваши поступки влияют на нашу жизнь. Это касается не только тех, кого мы выбираем и кто нам симпатичен; это касается всех остальных вас, придурков. Вы стоите перед нами во всех очередях, вы не в состоянии нормально вести машину, вы любители тупых телесериалов, вы слишком громко разговариваете в ресторанах, а ваши дети в детском саду заражают наших детей желудочным гриппом. Вы криво паркуетесь, крадете у нас работу и голосуете не за ту партию. А еще вы влияете на нашу жизнь. Ежесекундно.

Как же мы вас за это ненавидим.

В баре «Шкура» сидели рядком молчаливые старики. Говорили, что им лет по семьдесят, но запросто могло оказаться, что они как минимум вдвое старше. Стариков было пятеро, но воззрений у них имелось не меньше восьми. Их прозвали «пятерка возрастных», потому что на каждой тренировке бьорнстадской команды все пятеро торчали у самого бортика, врали и скандалили. А потом отправлялись в «Шкуру» и врали и ссорились уже там. Иногда они развлекались тем, что разыгрывали кого-нибудь из своей пятерки, чтобы тот подумал, что маразм подкрался незаметно. Например, меняли номер на фасаде его дома или прятали ключи, когда бывали под мухой. Однажды четверо отбуксировали машину пятого и припарковали у его дома точно такую же прокатную – только ради того, чтобы тот с утра перепугался до смерти и подумал, что пора в дом престарелых, раз он не в состоянии самостоятельно завести свое авто. За билеты на матч они платили деньгами из «Монополии», а несколько лет назад почти целый сезон изображали, что они на Олимпийских играх восьмидесятого года, и каждый раз, завидев спортивного директора «Бьорнстад-Хоккея» Петера Андерсона, заговаривали с ним по-немецки и величали его «Ганс Рампф». Директора это долго приводило в бешенство, а пятерку радовало больше, чем победа в овертайме. В городе говорили, что пятерка, похоже, уже в маразме, только это фиг докажешь.

Рамона, владелица бара «Шкура», выставила на барную стойку пять стаканчиков виски. В этом баре всего один сорт виски, зато печали – всех сортов на выбор. Старики были с «Бьорнстад-Хоккеем» во всех его взлетах и падениях. Всю свою жизнь. Этот день станет для них худшим в жизни.