Поцелуй, Карло! - Трижиани Адриана - Страница 15

– Премьеру уже сыграли, а ты еще учишь текст?

– Актеру никогда не одолеть Шекспира. «Если глаза оторвешь от страницы, то пьесы на сцене уже не случится». Так меня Сэм Борелли научил.

Тони пыхнул сигаретой и засунул сценарий под мышку. Родись Тони где угодно, кроме Саут-Филли, он стал бы звездой. Высокий и стройный, черные глаза, волевой подбородок, отличная дикция и гибкое тело – Тони был просто создан для сцены. Но не судьба: отец его умер, когда он был еще мальчиком, и ему пришлось помогать матери растить шестерых младших сестер и братьев. Теперь Тони стукнуло уже сорок, он обзавелся собственной семьей и руководил отделом отгрузки на фабрике газированной воды компании «А-Трит». Ему уже поздно было начинать театральную жизнь помимо Театра Борелли.

Тони сел рядом с Ники за стол с реквизитом.

– Что за костюмчик? Кто-то умер?

– У меня потом свидание.

– Не видать нам твоей девушки как своих ушей, да?

– Сегодня и увидите.

– Да ну?

– Она придет на спектакль.

– Впервые. Она существует на самом деле! – Тони подмигнул Ники. – И сколько вы уже помолвлены?

– Я подарил ей колечко семь лет назад.

– Семь лет. Хорошо вызрели, значит. – Тони медленно затянулся и так же медленно выдохнул. – Я не был таким везунчиком. Стоило мне сделать предложение Шэрон и подарить ей бриллиант, она тут же назначила дату свадьбы через полгода. Заявила, что долгие помолвки не для нее. И как только я на ней женился, то сразу уразумел почему.

– Шэрон – прекрасная девушка.

– Ага, – согласился Тони без всякого энтузиазма. – Тебе сколько лет?

– Двадцать восемь.

Тони лукаво усмехнулся.

– Неудивительно, что ты прошел всю войну. Очень уж ловко уворачиваешься от пуль.

Ники вышел за сцену и проверил суфлерскую кафедру в левой кулисе. Потом открыл сценарий и включил маленькую настольную лампу. И тут же почувствовал, как по спине колко пробежался сверху вниз десяток длинных ноготков.

– Ты такой зажатый, – прошептал женский голос. Ногти снова взобрались наверх и щипали загривок Ники, пока каждый волос у него на голове не встал дыбом, словно шерсть у перепуганного кота.

– Сегодня на спектакль придет моя невеста.

Ники потянулся назад, чтобы убрать руки Джози Чилетти со своей шеи, но те и сами убрались, сбежав к пояснице.

– Я тебе не верю, – прошептала Джози.

– Она будет сидеть в партере.

Джози обняла Ники за талию и со стуком уткнулась лбом ему между лопаток.

– Хочешь, я вас познакомлю? – спросил Ники.

Джози ослабила хватку, обошла кафедру и встала лицом к Ники, расстроенная тем, что он разрушил магию их притворства, испортил игру. Ее тонкое красное атласное платье было туго перетянуто в талии, а елизаветинское бюстье так высоко вздымало груди, что шея пошла складками. С последнего ряда галерки Джози казалась красоткой, но вблизи в свои пятьдесят три вызывала в памяти образы Пикассо. У нее были близко посаженные серо-голубые глаза, иссиня-черные волосы и горячечные губы. Рабочая лампочка над кафедрой беспощадно сгущала тени там, где надо бы высветлить.

– Я больше не твоя девушка?

– Джози, ты же замужем.

– А, этот.

– Этот, этот. Берт Чилетти, да? Твой супруг.

– Но что, если бы…

Ники и Джози играли в эту игру с первого дня его работы в театре.

– Если бы ты не была замуж-ж-жем… – прожужжал Ники.

– Продолжай, – промурлыкала Джози.

– …а я не был бы обручен…

– Фу! – Джози не смогла сдержать отвращения, за возгласом последовала драматическая пауза. Недаром она все-таки была опытной и почти профессиональной актрисой регионального театра.

Ники продолжил:

– И если бы ты по годам не годилась мне в ма…

– Долой эту строчку!

– В молодые няньки?

– Так-то лучше.

– Тогда, конечно, ты была бы мне прекрасной парой, и кто знает, куда бы это нас завело.

– О Николас, как же ты прав! – Джози глубоко вдохнула, принудив содержимое своей грудной клетки подняться так высоко, что ее груди почти стукнулись о подбородок, но выдохнула прежде, чем это случилось. – Время – это все. В театре. В жизни. В любви. Ты и я? Мы живем по часам со сломанными стрелками.

Калла в белом вечернем платье и розовых балетках вытащила шкив, чтобы освободить занавес, и тот упал с громким стуком.

– Роза открывает театр! – сообщила она труппе.

– Пойду-ка я лучше одеваться, – промурлыкала Джози, словно обещая, что ее коготки не в последний раз щипали ему затылок. Ее атласные туфли без задников шлепали всю дорогу до гримерки, словно копыта у пони, которому необходимы новые подковы. Ники покачал головой и сложил по порядку страницы сценария. Все-таки ведущая актриса нуждается в громадной моральной поддержке.

– Выглядишь прекрасно, – сказал Ники Калле.

– Спасибо.

– Пожалуйста, – сказал Ники, а потом пробормотал: – Ледышка.

– Кто? Я?

– Ага. Прямо пронзила меня холодом. Морозом обдала. Как в первый день зимы. Наверное, за то, что из-за меня упала.

Калле пришлось задуматься.

– А, это? Нет, ты не виноват, я отвлеклась.

– И я.

– Почему?

– Неважно. А почему в платье? Что-то намечается? То юбка, теперь платье. Наверное, пожарная команда попросила назад свои комбинезоны?

– Ты сущий паяц. Если тебе так не терпится узнать, я иду на свидание.

– Кому-то повезло.

– Ты так думаешь? – Глаза Каллы сощурились.

– Наконец-то убедится, что у тебя есть ноги. Все парни Саут-Филли ликуют.

Калла закрыла глаза и разгладила складку между бровей.

– Ники, мне нужно с тобой поговорить.

– Кто угодно, кроме меня. У меня есть невеста, и Джози стоит в очереди. Пока я до тебя доберусь, тебе исполнится шестьдесят два.

Калла сплела руки и уставилась в пол.

– Я не могу себе позволить держать тебя в команде. Боюсь, это твой последний вечер.

Ники с трудом сглотнул.

– Ты меня увольняешь?

– Хотелось бы мне, чтобы финансовая ситуация была иной и все было по-другому.

– Я зарабатываю всего семьдесят пять центов за вечер.

– И даже их я не могу себе позволить.

– Дело не в качестве моей работы?

– Ты знаешь пьесу лучше актеров. Ты мне нравишься. Ты делаешь все, что я ни попрошу. Но наши сборы на нуле. От чего-то придется отказаться.

– Ты имеешь в виду «от кого-то».

– Прости. – Калла положила руку на кафедру, словно хотела как-то разрядить обстановку. – Если тебя это как-то утешит, я ненавижу эту часть своей работы. Ненавижу. – Она направилась к лестнице.

– Калла?

– Что?

– А знаешь, я тут подумал – не нравится мне твоя прическа.

– Моему отцу тоже.

Калла пошла вниз по лестнице.

Ники был потрясен, ошеломлен. Его ни разу еще не увольняли, и уж точно его никогда не увольняла девушка в белом платье из хлопкового пике. Благо его единственными нанимателями были родной дядя и Армия США, и если семья никогда не лишила бы его работы, а свою почетную отставку он заслужил верой и правдой, то холодная и внезапная ликвидация Каллой его должности в театре очень задела Ники. Но, как ни больно было Ники, у него оставалась еще работа, и он должен ее выполнить, как и все остальные люди театра, так что, выкинув плохие новости из головы, он целиком отдался представлению. Он разберется в своих чувствах, как только упадет занавес в финале, а теперь насладится всем оставшимся ему временем в театре, остановит мгновение. Ники не однажды слышал, как Сэм похожими словами наставлял актеров на репетиции, и поскольку его суфлерская работа проходила исключительно за кулисами, это только поможет не отвлекаться от насущной задачи.

Среди прочих восхитительных моментов работы в театре Ники очень любил стоять в кулисе перед началом спектакля и наблюдать, как публика занимает места. Со временем он научился делать некоторые умозаключения насчет зрителей, основываясь на их поведении до того, как поднимется занавес. Порой возникали препирательства и даже потасовки между капельдинером и каким-нибудь зрителем, присвоившим чужое место. Женщины надевали в театр свои лучшие наряды, которые зачастую включали в себя огромные шляпы с широчайшими полями, украшенными гигантскими шелковыми цветами и атласными бантами невероятных размеров. Большая шляпа на зрительнице партера могла испортить целый акт шекспировской пьесы тому, кого угораздило оказаться позади ее обладательницы. Поди попробуй попросить женщину снять драгоценную парижскую шляпу – предмет ее гордости, произведение искусства. Если женщина не снимет шляпу, а капельдинеру не удастся уговорить ее пересесть, она обидится и уйдет, а если останется – зритель позади нее лишится возможности видеть всю сцену и потребует возмещения расходов.