Птица в клетке - Роу Робин - Страница 9

– Как поживаешь? – спрашивает доктор, складывая руки на коленях.

Я киваю, надеясь, что она переведет это как «хорошо».

Она приглашает меня присесть, и я плюхаюсь на стул напротив ее оранжевого кресла. Вряд ли доктор сама его выбирала. На самом деле ни один предмет мебели ей не подходит. Кофейный столик пурпурный. Стол желтый. Все разношерстное, будто студия прямиком с канала «Никелодеон».

– Джулиан… – начинает она знакомым мне осторожным тоном, что всегда использует, когда надо сообщить что-то ужасное. – Ты понимаешь, что здесь безопасно и все, что ты скажешь, не покинет эти стены?

Она хорошая, но я лишь начинаю сильнее нервничать. Доктор хочет, чтобы я выложил ей личные мысли, которыми ни с кем нельзя делиться. Я не знаю, что сказать, и молчание становится неловким. Как всегда. Нет, доктор не выказывает раздражения, как другие люди, но и ничем не заполняет тишину.

Я тереблю шнурок. Последний кусочек пластика отваливается и падает на пол. Доктор протягивает мне мусорное ведро. Я подбираю пластик и кидаю его туда. Она предлагает мне выбрать игру.

Я не привык к настольным играм. Обычно мы с родителями развлекались с музыкальными инструментами. Но доктору нравятся настолки, и я выбираю «сорри», как и в прошлом году, потому что только в нее умею играть.

Меня научили племянницы Рассела, когда его сестра Нора однажды пригласила нас на День благодарения. Девчонки с ума по ней сходили, а мне она казалась злой и язвительной. Там есть специальная карточка: «Сорри! Теперь я могу взять свою пешку со старта и убить любую из твоих».

Я кладу игру на кофейный столик. Доктор Уитлок открывает коробку и предлагает мне выбрать цвет.

– Любой, неважно.

Она хмурится, и я уже чувствую, что поступил неправильно. Да и сама игра удовольствия не принесет: доктор будет смотреть на меня так, будто оценивает каждый ход. Подвох с «сорри» в том, что хорошо в нее играть невозможно. Все зависит от удачи, и не знаю, что я могу сделать, разве только правильно считать ходы и не трогать чужие пешки, если есть возможность.

Единственный раз я взял пешку доктора, когда вытащил карточку «сорри», и других вариантов не оставалось. Я забрал самую незначительную, чтобы не обидеть. Однако, когда поднял голову, доктор грустно смотрела не на доску, а на меня. Я все-таки умудрился ее расстроить.

9

Снаружи темная беззвездная ночь. Рассел зовет меня в гостиную и указывает длинным пальцем на пол. Паркет весь испачкан, словно кто-то прошелся по незастывшему цементу.

Днем я почистил кроссовки тем, что нашел под раковиной на кухне. Они стали ослепительно-белыми, но, видимо, хлорка осталась на подошве.

– Ты должен уважать чужую собственность, – спокойно и размеренно говорит Рассел.

– Я знаю.

– Знаешь?

– Прости. Это было глупо.

– Да, – соглашается он. – Именно. – Затем молчит, а я жду приговора. Наконец Рассел говорит: – Неси.

На миг я застываю, но потом иду к массивному шкафу в столовой. Каждый раз, приезжая в гости к Расселу, мама любовалась этим шкафом. Полки из вишни, тончайшие антикварные тарелки.

Я выдвигаю длинный ящик с кружевными скатертями и салфетками. Под ними, на дне, лежит тонкий ивовый прут. Я беру его дрожащей рукой, возвращаюсь в гостиную.

И вкладываю прут в протянутую руку дяди.

Он вдруг сглатывает ком и говорит чуть дрогнувшим голосом:

– Снимай рубашку.

Если бы я мог, то отключил бы боль так, как закрываю глаза. Но я не могу. Я ее чувствую. Кожа не становится толще. Она запоминает боль. Я это точно знаю. Стоит воздуху омыть мою голую спину, как та уже заранее начинает гореть.

– Повернись, – говорит Рассел.

Это самое тяжелое. Все инстинкты, отточенные миллиардами лет эволюции, приказывают тебе бежать. Но бежать нельзя. Надо повернуться лицом к пустой стене. Стоять смирно. Плакать можно, на это ему плевать, но отбиваться запрещено.

Раздается свист, а потом спину обжигает боль – такая острая, что начинает тошнить. Удар за ударом, резкие и глубокие, один поверх другого. И они не прекращаются, пока ты не начинаешь орать в ладони, которыми закрываешь лицо.

10

– Я отправил тебе сообщение, – раздраженно говорит Чарли вместо приветствия, затем берет стул и ставит рядом с моим столом – из-за длинных ног он за своим не помещается. – Мисс Стоун настоящая стерва.

Похоже, обычный курс химии ничем не лучше углубленного. А меня в ближайшем будущем ждет очередная встреча с консультантом Чарли.

– Я не видел. У меня телефон сломался.

– Еще один?

– Да я вообще не знаю, как так получилось. Наверное, я сунул его в стиральную машину вместе с бельем.

– Вот ты придурок.

Эмеральд с Камилой впархивают в класс, перешептываясь с ужасно заговорщическим видом. Эмеральд обладает осанкой профессиональной танцовщицы. Ноги под летящим белым платьем длинные, обнаженные и крепкие, как у ожившей римской статуи. Волосы заплетены в десятки косичек, что каким-то образом сходятся в единую косу, и все это еще и закручено на макушке. Иногда только глядя на очередную прическу Эмеральд, я думаю, что она чертов гений.

Эмеральд мне улыбается. Чарли понимающе смотрит на меня и начинает ныть:

– Я умираю от голода.

– Да ты вечно хочешь есть.

До обеда еще две пары. После обществознания мне предстоит отловить Джулиана и доставить его к доктору Уитлок. А потом еще час просто сидеть.

– Но я правда очень голодный. – Чарли действительно жалко выглядит.

– Загляни в мой рюкзак, – предлагаю я.

Он с надеждой ныряет в мою сумку, но с отвращением обнаруживает, что поживиться можно лишь морковкой.

– Какой отстой, – объявляет Чарли, но все равно ее уплетает.

Минуту спустя миссис Коннер объявляет, что мы можем разделиться на группы.

– Спасибо, миссис Коннер, мы вас любим! – кричу я и придвигаю стол к Эмеральд, потому что если уж с кем-то объединяться, то лучше с ней. Подруга с головой уходит в работу, для нее любое задание крайне важно. Мне хочется разворошить ее косички или коснуться родинки у нее под глазом. Вместо этого спрашиваю, как поживает Бретт.

Эмеральд удивляется, но потом буквально расцветает – чудное зрелище, если забыть, по какому оно поводу.

– Хорошо, – отвечает она.

– Отлично! – поправляет ее Камила и наклоняется к нам. Мне ничего не остается, как заглянуть в вырез ее футболки. – На выходных он берет ее покататься на самолете.

Голубые глаза Эмеральд расширяются, и она кажется слегка смущенной, будто Камила выдала ее секрет.

– Правда? Круто. – Ну ведь действительно круто. Именно такое свидание всегда хочется закатить девушке, но приходится прозаично вести ее в кафе в торговом центре.

– Вроде бы, – изящно пожимает плечом Эмеральд.

– Вроде бы? – Да ее вообще чем-то можно впечатлить? – Слушайте, да при таком раскладе я бы сам не прочь с Бреттом замутить. – Она, Камила и Чарли смеются. – Как по-вашему, он не против многоженства? – Друзья хохочут громче. – Обязательно расскажи, как все прошло.

Эмеральд снова пожимает плечами. Она больше смущена, чем обрадована.

До конца пары я не могу избавиться от странного ощущения. Пытаюсь писать, но без конца представляю, как Эмеральд и ее гребец-пилот летят сквозь облака.

Я беру записку у мисс Хупер и осторожно выхожу в коридор. Боль стихла, но при каждом движении напоминает о себе. Адам уже поджидает меня, только теперь я подготовлен, поэтому не веду себя по-идиотски. Он широко улыбается, правда, не совсем понятно, из-за чего. Не всем улыбкам можно верить.

– Привет, – здоровается он. – А я уже гадал, придешь ты или нет. Доктор Уитлок сказала, тебя пару дней не было. Болел?

Я киваю.

Наутро после наказания я нашел на комоде рядом с раковиной купюру в двадцать долларов. Это означало, что мне можно прогулять школу и заказать пиццу. Глядя на деньги, я уже привычно терзался чувством вины – дядя поехал на работу, а я сижу дома. Но одновременно испытывал облегчение. Раз мне позволили пропустить школу и заказать еду, он больше на меня не сердится.