Птица в клетке - Роу Робин - Страница 6

– Родители смогли бы купить мне машину, если б не завели кучу детей. – Да, я сам напросился. – И все равно вскоре я сам накоплю себе на тачку.

– Это круто, мужик.

– Так что, говорят, ты на английском щупал Эмеральд?

– Кто говорит?

– Да все.

– Я не щупал. Я обнимал. Мне срочно понадобился окситоцин.

На третьей паре преподаватель внезапно перескочил на тему исцеляющих свойств окситоцина, гормона, что выделяется, если люди друг друга касаются. Когда позже я подкатил с этим к Эмеральд, она повела себя как принцесса, которая позволила крестьянину поцеловать ей руку, а уже через четыре секунды попыталась прервать контакт. Пришлось напомнить, что для всплеска гормонов нужно двадцать секунд, и уж ей-то, как второй по успеваемости студентке, стыдно такое забыть.

– Ну да, – закатывает глаза Чарли.

– Я правду говорю. Мистер Вебб сказал, что люди, которые не получают достаточно физических контактов, умирают.

– Ну, мне это явно не грозит. Мы с Элисон вырабатываем кучу этого окси… чего-то там.

– Рад слышать.

– Ну и зачем ты выбрал Эмеральд? Случайно?

Я знаю, к чему он клонит. В шестом классе мы с Эмеральд встречались целый месяц. Но Чарли верит, что не все чувства угасли.

– Ты же в курсе, что у нее есть парень.

И не просто парень, а настолько крутой, что таких даже не бывает. Бретт учится на втором курсе колледжа, занимается греблей и в свободное время летает. На настоящих самолетах.

– Знаю, – отвечает Чарли. – Но если бы у нее не было…

– Но у нее есть.

Чарли тяжело вздыхает, но сдается.

– Ну да. И если Эмеральд сохнет по таким парням, тебе ни за что не…

– Давай лучше обсудим, как я тебя нагну сегодня в лазертаге.

– Чего? Ты ж сказал, что на этот раз мы в одной команде! – Чарли превращается в двухметрового обиженного шестилетку, и я хохочу. Бедняга, прямо обнять и пожалеть хочется.

– Ладно, ладно. – Я все еще не могу отсмеяться. – Не разделяемся.

– Одна команда?

– Одна команда.

6

В десять часов я задергиваю шторы, пряча плоскую восковую луну, и ложусь спать. Я устал, но тело не может расслабиться. Дом пуст. Похоже, Рассел сегодня не приедет, а я боюсь оставаться ночью один.

Может, было бы легче, если бы не тишина. Как жаль, что у меня не осталось того небольшого DVD-плеера, который мама с папой купили мне для долгих путешествий. Годами я засыпал под звуки ситкомов или моего любимого фильма «Швейцарская семья Робинзонов». Но однажды плеер сломался, и ночи стали слишком тихими.

Я слышу постукивание бойлера. А за ним гул холодильника.

А над всем этим царапанье веток по крыше. Вроде бы все звуки привычные, но смутный страх не проходит.

Я включаю фонарик, смотрю на песочно-желтые стены и вспоминаю свою старую комнату. Ослепительно-синюю. Закрываю глаза и внезапно получается телепортироваться – я там. Желтый свет рядом уже не от фонарика, а от прикроватной лампы с основанием в форме полумесяца. Под окном небольшой книжный шкаф с облупившейся красной краской; полки забиты фильмами и книгами про Элиана Маринера. А на синеве стен яркими всплесками цветов выделяются постеры.

Впервые Рассел наказал меня, когда я повесил картину в этой комнате. Теперь я знаю: мне следовало сначала спросить разрешения, но тогда я не подумал. В старой комнате я мог вешать что угодно. Рассел не слишком строго меня наказал, но прежде вообще никто меня не наказывал, и я растерялся. Когда все закончилось, он спросил:

– Ты что, всегда дырявишь чужие стены?

Плача, я покачал головой.

– Так с чего решил, что здесь можно? Это не твои стены, не твоя мебель. Так ты себя вел в приемной семье? Поэтому они тебя выставили?

В день моего переезда дядя сказал, будто я так испорчен и доставил столько проблем моим приемным матери и сводному брату, что им все надоело. «Испорчен» не в смысле «избалован», а вот как мясо на солнце оставить. С гнильцой я. Дядя предупредил, что, если я и здесь буду так себя вести, он тоже меня выставит.

– Я понял, – сказал я и признался, что и правда развесил картины в комнате сводного брата.

Рассел кивнул, мол, неудивительно, а потом разразился тирадой, которую потом еще тысячу раз повторял: беда мира в том, что теперь отцы не растят сыновей, как следует, и ребята не становятся настоящими мужчинами. И если у таких недомужчин потом родятся свои сыновья, то и из них ничего путного не выйдет. Мальчишки не могут вырастить достойных взрослых.

Некоторые слова надолго застревают в голове. Дядя намекал, что отец у меня был не очень, а значит, и я не сильно удачный вышел.

Мозг постепенно наполняется статическими помехами, и образ прежней комнаты расплывается.

Страх возвращается с новой силой. Я переворачиваюсь на спину, сосредотачиваюсь на потолке и приказываю себе думать о хорошем.

Перед глазами всплывает постер Спайдермена, но я поспешно гоню эту мысль. Такие фильмы вечно меня пугают.

«Думай о хорошем».

Если повезет, я провалюсь в сон. Я напрягаюсь и наконец вижу его. Элиана Маринера. Вот только он – это я. Стою на палубе корабля в черно-белом мире и могу плыть, куда душа пожелает.

Ближе к десяти часам я возвращаюсь домой и прокрадываюсь через черный ход. Желтая кухня относительно чистая по общепринятым стандартам, значит, по нашим, тут сверкает, как в операционной. Посуду убрали, мусор выкинули, горшки на окне стоят по линеечке. И безумно вкусно пахнет свежевыпеченным миндальным хлебом.

Я даже с тарелкой не заморачиваюсь, хватаю все руками, как оголодавшее животное. До сих пор поражаюсь, как мама научилась печь хлеб. Мы всю жизнь питались одним фастфудом, только лет пять назад прекратили.

Я толкаю желтые распашные двери и захожу в гостиную. Мама еще не спит, сидит по центру желтого дивана.

– Какая ж она гадость! – выдает она вместо приветствия.

Смотрю на экран и усмехаюсь. Ну точно, «Холостяк».

– И что она выкинула на этот раз? – спрашиваю, плюхаясь рядом.

Как выясняется, то же самое, что и в прошлый: обливает грязью других участниц, зато перед парнем изображает из себя святую. Я стоически выдерживаю церемонию вручения розы. Было бы куда интереснее, имей я право посмеяться, но увы.

Наконец досмотрев передачу, мама мрачно заявляет:

– Клянусь, Адам, если на следующей неделе он ее не выгонит, я не буду смотреть шоу.

Мы оба знаем, что это пустая угроза.

Мама выключает телевизор и достает из-под кофейного столика «четыре в ряд». Пока играем, она спрашивает, с кем я гулял.

– С Чарли.

– И как он?

– По-прежнему.

Мама неодобрительно хмыкает. Она знает Чарли с шестилетнего возраста, так что не может откровенно его не любить – для нее он навсегда останется ребенком, – но и в восторг от него не приходит. Она считает, он слишком мрачный. Я пытаюсь убедить ее, что в этом-то и заключается его изюминка.

– А Эмеральд тоже с вами была? – Мама старается спросить невзначай, но переборщила.

– Не-а. – Я роняю фишку на доску и улыбаюсь. – Четыре в ряд.

– Как я прозевала?

– Не знаю. – Я переворачиваю доску и высыпаю фишки на стол.

Когда я снова выигрываю, мама начинает подозревать у себя ранний Альцгеймер.

– Да откуда у тебя Альцгеймер, тебе же только тридцать семь! – говорю я.

– Не напоминай.

Это повод сказать:

– Но выглядишь ты намного моложе.

Разумеется, отчасти дело в том, что мама очень миниатюрная, лишь до плеча мне достает, но к чему упоминать об этом вслух?

– Что-то явно не так. Я раньше никогда не проигрывала!

– Может, я совершенствуюсь, не думала? Ты обыгрывала меня, когда мне было девять.

– Ладно, ладно, Панки Брюстер. – Это мама намекает, что я бродяга, как главный персонаж ситкома восьмидесятых. Странное сравнение, как по мне. Я нашел сериал на ютубе. Панки, невзирая на своеобразное имя, милая маленькая девочка.