Любовь и мороженое - Уэлч Дженна Эванс - Страница 8

– Я хотела отдать дневник Говарду, но разговоры о твоей матери были чуть ли не под запретом. Стоило о ней заговорить, и он…

– Что?

Соня вздохнула:

– Он тяжело пережил расставание с Хедли. Очень тяжело. Прошло много лет, но я все еще боялась говорить о ней. Я не знала, как быть, пока Говард не рассказал мне о твоем приезде. Тогда я поняла, зачем Хедли отправила сюда дневник.

Я поймала на себе странный взгляд Сони и внезапно осознала, что потихоньку приближаюсь к ней, как к магниту. Между нами осталась всего пара дюймов. Упс! Я отпрыгнула и засыпала ее градом вопросов:

– Мама жила на кладбище? И долго?

– Не очень. Примерно месяц после того, как твой отец получил эту работу. Они только-только успели переехать.

– То есть они жили вместе? Не то что она приехала к нему по-дружески, на одну ночь? – Это было предположение Эдди.

Соня скривилась:

– Э… Нет. Я не думаю, что все было… так. Они выглядели по уши влюбленными. Говард ее обожал.

– Почему же она уехала? Потому что забеременела? Говард не был готов стать отцом?

– Нет. Из Говарда вышел бы прекрасный отец… По крайней мере, я так думала. – Тут Соня осеклась. – Минуточку. Разве они не рассказывали тебе, что произошло? Мама ничего не объяснила?

– Я ничегошеньки не знаю, – грустно ответила я. – До маминой смерти я даже не подозревала, что Говард – мой отец. – Отлично. Я сейчас заплачу. За последние месяцы я превратилась в водопроводный кран. Обычный, не с итальянскими буквами.

– О, прости, Лина, я не знала. Я думала, что вы об этом говорили. Честно говоря, даже я не знаю, что именно тогда пошло не так. Они внезапно расстались, и твой отец не хотел со мной это обсуждать.

– Он когда-нибудь говорил обо мне?

Соня покачала головой, и ее длинные серьги слабо зазвенели.

– Нет. И я очень удивилась, когда Говард сказал, что ты скоро приедешь. Вам надо поговорить. У него ты найдешь ответы на все вопросы. Или можешь поискать их в мамином дневнике. – Соня протянула мне цветочный горшок. – Сегодня утром я ездила в город, и Говард попросил меня купить фиалки. Он сказал, что в твоей комнате не хватает растений, а это любимые цветы твоей матери.

Я забрала горшок и внимательно изучила насыщенно-фиолетовые лепестки. Я была на девяносто девять процентов уверена, что мама не испытывала особого пристрастия к фиалкам.

– Хочешь пока оставить дневник у меня? Похоже, тебе предстоит переварить гору информации. Поговоришь сначала с отцом.

Я помотала головой. Сначала медленно, потом более яро.

– Нет! Я хочу его забрать.

На самом деле я солгала. Несколько месяцев назад я убрала старые мамины записные книжки в коробки, потому что поняла – я их не осилю. Моя душа не выдержит. Но я должна прочесть хотя бы эту. Ведь она сама мне ее прислала.

Я моргнула пару раз и натянула на себя свою лучшую «я успокоилась» улыбку – Соня смотрела на меня, как неудачливый прохожий, который застрял в коридоре вместе с эмоционально нестабильным подростком. Впрочем, так оно и было.

Я прокашлялась.

– Я бы с радостью почитала о том, как она проводила время в Италии.

– Конечно, – смягчилась Соня. – Наверное, для этого она его и отправила. Чтобы ты смогла пережить то же самое. Может, ты почувствуешь связь с матерью, гуляя по тем же местечкам во Флоренции.

– Возможно.

Если я не разрыдаюсь на первой же странице и не отброшу книжку.

– Лина, я очень рада, что ты к нам приехала. Обязательно заходи ко мне посмотреть на фотографию Хедли. – Соня подошла к лестнице и обернулась: – Чуть не забыла. Фиалки лучше поить снизу. Наполни поддон водой и поставь в него горшок. Так они не получат слишком много жидкости. Уверена, они уже хотят пить.

– Спасибо. И… эм… простите за все эти вопросы.

– Ерунда. И твоя мама мне очень нравилась. Она была особенной.

– Это правда. – Я замялась. – Можете не рассказывать о нашем разговоре Говарду? Не хочу, чтобы он думал, будто я… ну… на него сержусь. – Или завязываю беседы, которых стоило бы избежать.

– Я – могила, – кивнула Соня. – Но пообещай, что поговоришь с отцом. Он замечательный человек и наверняка ответит на все твои вопросы.

– Хорошо. – Я отвела взгляд, и на пару секунд над нами повисла тишина.

– Пока, Лина.

Она спустилась на первый этаж и вышла из дома, а я так и осталась стоять, уставившись на дверь своей комнаты. Она буквально светилась срочностью. И паникой.

Это всего лишь один из ее дневников. Ты сможешь. Ты сможешь. Я пошла вдоль по коридору, приближаясь к двери, но в последний момент резко обернулась, и фиалки опасно задрожали.

У меня в руках умирающие от жажды цветы. По крайней мере, по словам Сони. Сначала позабочусь о них. Я протопала вниз по ступенькам. Пришлось дважды заглянуть во все шкафы, чтобы отыскать большое неглубокое блюдо, которое могло сойти за поддон для цветка.

– Пей, приятель, – сказала я, наполнив блюдо водой (R) и поставив в него горшок. Не похоже, чтобы мои фиалки нуждались в компании, но я все равно уселась за кухонный стол и принялась их разглядывать.

Я не оттягиваю время. Правда.

Глава пятая

Мама увлекалась дневниками. Вообще-то она много чем увлекалась: бикрам-йогой, фургончиками с едой, ужасными реалити-шоу… А однажды ей в голову ударила блестящая идея готовить домашние маски для лица, и мы целый месяц ходили измазанные в кокосовом масле и пюре из авокадо.

Но дневники… Они никогда ей не надоедали. Пару раз в год она заходила в наш любимый книжный магазин в центре Сиэтла и тратилась на пухлую кожаную записную книжку, а потом месяцами заполняла ее своей жизнью: фотографиями, записями, списками покупок, идеями для фотосессий, старыми пакетиками из-под кетчупа… всем, чем только можно.

И вот что странно: она давала их читать. Даже незнакомцам. И людям нравилось. Может, потому, что ее дневники были оригинальными и смешными и прочитавшему их казалось, что он только что побывал в Стране чудес или вроде того.

Я зашла в свою комнату и встала у кровати. Дневник лежал на подушке, ровно по центру, и придавливал ее, как стопка кирпичей. Видимо, Соня боялась, что иначе я его не замечу.

– Готова? – спросила я вслух. Конечно, я была не готова, но все же взяла его в руки. На мягкой кожаной обложке красовалась большая золотая геральдическая лилия. Этот дневник совсем не походил на те, что я видела.

Я глубоко вдохнула и открыла книжку, отчасти ожидая, что на меня посыпется конфетти, но из страниц вылетела только парочка брошюр и обрывков билетов, а еще пахнуло плесенью. Я подобрала с пола выпавшие бумажки и принялась листать дневник, не обращая внимания на записи и разглядывая фотографии.

Вот мама перед старинной церковью, камера висит на плече. А вот она улыбается, сидя за громадной миской лапши. А вот… Говард. Я чуть не выронила книжку. Конечно, он есть в ее дневнике. Я ведь не образовалась из воздуха. Но все же… Мой мозг отказывался представлять их вместе.

Я внимательно изучила фотографию. Да, это именно Говард. Молодой, с длинными волосами (и это что, татуировка у него на плече?), но точно он. Они с мамой сидят на каменных ступеньках, у нее короткая стрижка, яркая помада в стиле старого Голливуда и увлеченное выражение лица.

Я рухнула на кровать. Почему она сама не рассказала мне про отношения с Говардом? Неужели решила, что дневник справится лучше нее? Или волновалась, что я не готова?

На секунду я задумалась, а потом все же бросила дневник в ящик прикроватной тумбочки и резко его задвинула. Я и правда была не готова.

Пока что.

Где-то в глубине кладбища заорала сигнализация автомобиля, и этот шум обрушился на меня тысячей крошечных Глорий. Головную боль вам предоставили «Смена часового пояса и стресс». Спасибо, Италия. Я перекатилась на другой бок и подняла взгляд на часы на стене. Три часа дня. А значит, оставалось убить еще до смешного много времени.