Три правды о себе - Баксбаум Джулия - Страница 8

– Тебе здесь нравится? – спросил папа, когда внес в «мою комнату» всю мою жизнь, уместившуюся в две большие спортивные сумки. Папа был взволнован и счастлив, словно маленький мальчик, который вел себя хорошо и теперь ждет похвалы, и мне не хотелось портить ему настроение. Когда мама слегла, папа сделался совершенно беспомощным. Это произошло очень быстро. Еще вчера все держалось на ней, мама была здоровой и бодрой, а сегодня вдруг разом лишилась сил. Диагноз: «рак яичников», четвертая стадия. Мама сделалась такой слабой, что не могла даже подняться с кровати, не говоря уж о том, чтобы заниматься повседневными делами: готовить еду, ездить по магазинам, следить, чтобы вовремя пополнялся запас туалетной бумаги.

Из-за сильных переживаний папа похудел, у него выпали волосы, как будто это он, а не она проходил химиотерапию и облучение. Как будто он был ее отражением в зеркале. Или сиамским близнецом. Одна половинка единого целого. Увядает одна – увядает другая. Лишь через два с лишним года (747 дней, я посчитала) папа начал набирать вес. Снова стал похож на человека, а не на бледную тень. Снова стал мужчиной, отцом, а не растерянным мальчиком. Еще несколько месяцев после маминой смерти он задавал мне вопросы, из которых делалось ясно, что он совершенно не представляет себе, как устроена наша с ним повседневная жизнь. Где у нас совок для мусора? Как зовут твоего классного руководителя? Как часто ты ходишь на медосмотр?

Папа работал с утра до вечера, а когда не работал, занимался делами: вел переговоры со страховыми компаниями и оплачивал медицинские счета, продолжавшие приходить еще долго после того, как мамы не стало. Я не беспокоила папу домашними делами. Установила программу автоматической доставки бумажных полотенец и туалетной бумаги, пополняла запасы продуктов, покупала на месяц вперед зерновые батончики и овсяную кашу быстрого приготовления. В тот первый год у меня еще не было водительских прав, и я заказывала себе лифчики в интернет-магазинах. И гигиенические прокладки. Я искала в Сети ответы на все вопросы, которые задавала бы маме, если бы у меня была мама.

Мы как-то справились. Мы оба. Первое время все наши силы уходили на то, чтобы хоть как-то держаться, и я почти позабыла, как все было раньше. Когда мы были втроем. Помню, еще совсем маленькой я забиралась в кровать к родителям и устраивалась между ними. Это у нас называлось сэндвичем с Джесси. У нас был счастливый союз трех; три – идеальное, гармоничное число. У каждого своя роль. Папа работал и смешил нас с мамой. Мама тоже работала, но неполный день, и занималась домашним хозяйством. А я была просто их дочкой, их радостью, их малышкой, окруженной теплом и любовью.

Прошло 747 дней, и я до сих пор не совсем понимаю, как об этом рассказывать. В смысле, я могу рассказать, как покупала туалетную бумагу, как нам было плохо, как мне было плохо. Но я не нахожу нужных слов, чтобы говорить о маме. О ней настоящей. У меня еще не получается вспоминать маму так, чтобы сердце не рвалось в клочья. Я пока не освоила эту премудрость. Иногда мне начинает казаться, что я вообще разучилась говорить с людьми.

– Потрясающий дом, папа, – сказала я, потому что это чистая правда. Дом потрясающий. Если уж мне суждено стать пленницей злой мачехи, остается только порадоваться, что меня заточили во дворце со страниц «Архитектурного вестника». Могло быть и хуже. Я не буду жаловаться на то, что здесь напрочь отсутствует ощущение тепла и уюта – не какого-то особенного тепла и уюта для меня лично, а тепла и уюта вообще – и что меня не покидает гнетущее чувство, будто я поселилась в музее, где меня окружают одни незнакомцы. Не хочу показаться мелочной и занудной. Тем более мы оба знаем, что проблема не в этом. Проблема в том, что мы остались без мамы. Ее больше нет. И уже никогда не будет. Я стараюсь об этом не думать, но если все-таки думаю, то понимаю, что мне, в общем, без разницы, куда приходить ночевать.

По сравнению с некоторыми вещами все остальное настолько ничтожно, что даже не стоит упоминания.

Когда-то нас было трое, а теперь стало вообще непонятно. Новая неопознанная фигура. Перекошенный параллелограмм.

– Зови меня Рейчел, – сказала мне папина новая жена, когда мы с ней познакомились. Это было смешно. А как еще мне ее называть? Мамой? Мисс Скотт? (Ее девичья фамилия. Хотя нет, не девичья. Это фамилия ее первого мужа.) Или, совсем уж нелепо, ее новым именем, именем моей мамы: миссис Холмс? В моем представлении она остается папиной новой женой; мне до сих пор трудно свыкнуться с этой мыслью. Папина новая жена. Папина новая жена. Папина новая жена. Три слова, категорически не согласующиеся друг с другом.

– Зовите меня Джессикой, – отозвалась я, потому что не знала, что еще можно сказать. Для меня стало сюрпризом само ее существование. Я не знала, что у папы есть женщина. Он несколько раз ездил в командировки – говорил, что на фармацевтические конференции, – и мне даже в голову не пришло усомниться, хотя раньше у него никогда не было командировок. Я решила, что он с головой погрузился в работу, точно так же, как я погрузилась в учебу, – чтобы забыться. Я была даже рада, оставаясь дома одна на целые выходные. (Пользовалась ли я случаем, чтобы устраивать разнузданные вечеринки, когда подростки пьют пиво из пластиковых стаканчиков и блюют на лужайке у дома? Нет. У меня ночевала Скарлетт. Мы готовили в микроволновке попкорн и пересматривали наши любимые сериалы.)

Но однажды папа вернулся из очередной «командировки» и стал рассказывать, как он влюбился. Я заметила у него на пальце новое кольцо. Блестящее и холодное. Серебро, злой металл. Как оказалось, вместо того чтобы ехать в Орландо изучать свойства «Сиалиса», он улетел на Гавайи с женщиной, с которой познакомился по Интернету на форуме поддержки людей, переживших смерть близких. Сначала я подумала, что он шутит, но у него тряслись руки, и он судорожно улыбался одной половинкой рта, как всегда улыбается, когда нервничает. Потом была длинная, страшная речь о том, что он понимает, как все будет непросто: новый город, новая школа и все такое. Эту часть он проговорил так быстро, что мне пришлось заставить его повторить все сначала, чтобы убедиться, что я не ослышалась. Именно в том разговоре впервые прозвучало слово «Лос-Анджелес».

Шаг вперед, сказал папа. Шанс начать новую жизнь. Подходящий момент, чтобы выбраться из болота. Так он это назвал. Болото.

Я и не знала, что мы погрязли в болоте. «Болото» – слишком слабое слово для скорби.

Он загорел. Его лицо раскраснелось после трех дней на пляже. Я все еще была бледной после чикагской зимы. Мои пальцы, наверное, пахли маслом. Я не плакала, нет. Когда прошло первое потрясение, я вдруг поняла, что мне почти все равно. Иногда, когда Скарлетт говорит, что я сильная, мне кажется, она имеет в виду, что я просто бесчувственный чурбан.

Рейчел – миниатюрная женщина с удивительно громким голосом. Она не говорит, она провозглашает: Зови меня Рейчел! Если тебе что-то нужно, скажи Глории, чтобы добавила в список покупок! Не стесняйся! Она прекрасно готовит! Я сама даже яйцо не сварю! Сегодня на пилатесе я чуть не сдохла!

Она меня утомляет.

Сегодняшнее объявление: «Семейный ужин!» До сих пор мне удавалось избегать общих застолий. Рейчел приходит с работы поздно, они сейчас продюсируют новый фильм – героический боевик/научную фантастику под названием «Космические террористы», – и она обещает, что это будет «блокбастер с большой буквы «Б»! В те вечера, когда папа не ходит с Рейчел на деловые обеды («Надо заводить знакомства!» – без устали провозглашает она), он прилипает к компьютеру – ищет работу. Тео почти не бывает дома, он целыми днями сидит у Эшби, и они вместе опустошают запасы продуктов, которые ее мама подбирает для своей зональной диеты.

Обычно я ем в своей спальне. Чаще всего сэндвичи с джемом и арахисовым маслом, которые покупаю сама, или лапшу быстрого приготовления. Мне неудобно просить Глорию, чтобы она добавляла мои продукты в свой список покупок. Глория – здешняя домоправительница, что бы это ни значило. «Она у нас как член семьи!» – провозгласила Рейчел, когда нас знакомила, хотя, насколько я знаю, члены семьи не носят униформу. В доме есть и другие работники из латиноамериканцев: садовник, уборщицы и прочие незаметные люди, которым платят за то, чтобы они меняли перегоревшие лампочки, чинили сантехнику и так далее.