День независимости - Форд Ричард - Страница 116

– Наверное, ему придется носить очки, этим все и закончится, – говорю я, понимая, сколь обманчива такая надежда.

– Поживем – увидим. Может, он в эту минуту до колик смеется над случившимся.

– Хорошо бы. – И я думаю, до чего это было бы хорошо, тем более что произошло бы впервые за долгое время.

Но нет, не произошло. Подойдя в приемной к длинному, яблочно-зеленому столу регистратуры, я узнаю от одной из медицинских сестер, что Пола «сразу отвезли в палату» (то есть сейчас он лежит где-то за толстыми металлическими дверьми, и мне до него не добраться) и что для его осмотра «специально вызвали» офтальмолога. Мне лучше посидеть «вон там», доктор скоро выйдет и побеседует со мной.

Сердце опять начинает бубумкать – от этих антисептических больничных цветов, холодных поверхностей и строгой, смахивающей на хорошо организованный дорожный трафик инь-янистости всего, что я здесь вижу и слышу. (А то, что я вижу, – новенькое, хромовое и тугопластичное, – несомненно, обязано своим существованием какому-то облигационному займу.) Все это уныло и безнадежно предназначено для чего-то; ничто тут не существует само по себе, а стало быть, попросту не существует. Какое-нибудь риелторское обозрение, номер «Домашних птиц Америки», стопка билетов на «Твоя пушка у Энни» – ничто из этого не протянуло бы здесь и пяти минут, мигом отправившись в мусорный бак. Людям, которые попадают сюда, говорят эти стены, утешаться мелизмами не приходится.

Сам не свой, я сижу в центре ряда кресел из вишневокрасного ударопрочного пластика и смотрю вверх, на экран лишенного ручек регулировки телевизора, закрепленного высоко на стене, не дотянешься. На экране компания белых мужчин в деловых костюмах беседует с одетым в коричневую рубашку «сафари» его преподобием Джексоном, белые лучатся стыдливо самоуверенными улыбками, по-видимому находя его забавным; впрочем, и преподобный отец демонстрирует свое фирменное надменное самодовольство плюс совершеннейшее презрение к собеседникам – все это особенно бросается в глаза из-за отключенного звука. (Прошлой зимой я одно время подумывал, не выбрать ли Джексона в «мои кандидаты», но потом решил, что победить он не сможет, а если победит, то развалит страну и в обоих случаях кончит заявлением, что виноват во всем плохом именно я.) Как бы там ни было, он уже вырыл сам себе яму, и на телевидение его позвали сегодня только затем, чтобы поглумиться.

Наружная стеклянная дверь со вздохом открывается, пропуская неторопливого Ирва в его синих штанах, сандалиях и желтом кардигане. Поозиравшись и не заметив меня, он разворачивается с видом человека, забредшего не в ту больницу, и уходит обратно, на горячую пешеходную дорожку; дверь закрывается. Строка, бегущая под глянцевой коричневой физиономией преподобного Джексона, сообщает, что «Мете» победили «Хьюстон», Граф победила Навратилову, Беккер победил Лендла, но проиграл Эд-бергу, а пока они этим занимались, Ирак потравил газом сотни иранцев.

Внезапно обе металлические двери отделения скорой помощи распахиваются, появляется маленькая молодая женщина с лимонного цвета волосами и отмытым до скрипучего блеска скандинавским лицом; на ней докторский халат, в руках планшетка с зажимом. Она бросает взгляд на меня, одиноко сидящего в красном алькове для посетителей, широким шагом подходит к стойке, сестра указывает в мою сторону, я уже стою, улыбаясь, доктор поворачивается ко мне, и теперь взгляд ее, должен сказать, довольным не назовешь. Неприятно признаваться, что он говорит обо мне много всякого, но, разумеется, именно это ее взгляд и делает.

– Вы отец Пола? – спрашивает она, направляясь ко мне и просматривая прикрепленные к серебристому планшету листки. Розовые теннисные туфли поскрипывают на новых плитках пола – сквики-джи, – под распахнутым халатом виден свеженький костюм теннисистки, короткие ноги загорелы, мускулисты и мощны, как у атлета. Никакой косметики или духов, белые, словно их только что изготовили, зубы.

– Баскомб, – говорю я негромко и пока еще с благодарностью. – Фрэнк Баскомб. Отец Пола Баскомба. (Доброе расположение духа нередко способно отпугивать, верят цыгане, дурные новости.)

– Доктор Тисарис. – Она снова заглядывает в какую-то бумажку, затем поднимает на меня совершенно невыразительные голубые глаза. – Боюсь, мистер Баскомб, Пол получил очень, очень неприятный удар. Результатом стало то, что мы называем дилатацией верхней левой дуги сетчатки левого глаза. По существу, это означает… – Она не сводит с меня глаз. – Удар был нанесен бейсбольным мячом?

Она просто не может поверить в это – ни глазного щитка, ни шлема, ничего.

– Бейсбольным, – отвечаю я еле слышно. Похоже, мое доброе расположение духа и цыганские надежды уходят, уходят. – На «Поле Даблдэя».

– Ладно, – говорит она. – Так вот, мяч попал чуть левее центра глаза. Мы называем такое ранение смещением желтого пятна, это значит, что удар вдавил левую фронтальную часть глаза в сетчатку и практически расплющил ее. Удар был очень, очень сильным.

– Тренажер назывался «Экспрессом», – говорю я, глядя, прищурившись, на доктора Тисарис. Она хорошенькая, подтянутая (хоть и низкорослая), однако жилистая. Маленькая атлетичная гречанка, но, впрочем, с обручальным кольцом на пальце; очень может быть, что грек – это ее муж-гастроэнтеролог, а сама доктор – шведка либо голландка, каковой она и выглядит. Впрочем, проникнуться полным доверием к ней, даже облаченной в костюм теннисистки, может только дурак.

– В настоящий момент, – продолжает она, – глаз видит, однако в поле зрения возникают яркие вспышки, типичные для серьезной дилатации. Возможно, вам стоит пригласить для осмотра еще одного врача, но мое предложение таково: провести хирургическое восстановление глаза как можно скорее. Лучше всего до конца дня.

– Дилатация. Что такое дилатация?

Вся моя кожа становится холодной, как у макрели. Три сидящие за стойкой медсестры смотрят на меня как-то странно. Я либо только что впал в обморочное состояние, либо вот-вот впаду, либо уже впадал минут десять назад – но не упал, а перенес обморок на ногах. Однако доктор Тисарис, образцовое воплощение строгих антиобморочных правил, похоже, ничего не заметила. И потому в обморок я не падаю, но впиваюсь десятью пальцами ног в подошвы туфель и держусь за пол, который опускается куда-то, покачиваясь, – все это в ответ на одну-единственную фразу. Я слышу, как доктор Тисарис произносит слово «отторжение», и понимаю, что она объясняет медико-этические перспективы, возникающие при серьезном увечье, и желает, чтобы и я вел себя подобным же выдержанным образом. Потом слышу мой голос, произносящий:

– Я понимаю. – Прикусив щеку, впиваюсь в нее, пока не ощущаю скучный вкус теплой крови, а после снова слышу свой голос: – Сначала я должен посоветоваться с его матерью.

– Она здесь? – Планшет опускается, на лице доктора Тисарис появляется неверящее выражение – такое, точно матери у Пола быть ну никак не может.

– Она в «Йельском клубе».

Доктор Тисарис моргает. Нет в Онеонте «Йельского клуба», понимаю я.

– Вы сможете с ней связаться?

– Да. Думаю, смогу, – отвечаю я, все еще пребывающий в потрясении.

– Нам нужно попробовать исправить все побыстрее. – Улыбка у нее и впрямь «отторженная» – спокойная и профессиональная, полная множества сплетенных важных соображений, ни одно из которых ко мне не относится. Я говорю, что был бы благодарен за возможность сначала увидеть сына. Однако она отвечает: – Почему бы вам не позвонить, а мы пока наложим на глаз повязку, чтобы он не перепугал вас до смерти.

Я невесть почему опускаю взгляд на задрапированные халатом изгибы ее упругих бедер и не произношу ни слова, просто стою, вцепившись в пол, ощущая вкус собственной крови, изумленно размышляя, как это мой сын может перепугать меня до смерти. Она тоже опускает взгляд на свои ноги, после чего без малейшего интереса поднимает его к моему лицу, а затем просто разворачивается и уходит к регистрационной стойке, предоставив мне отыскивать телефонный аппарат самостоятельно.