Там, где билось мое сердце - Фолкс Себастьян Чарльз - Страница 72

Перейра явился через несколько минут. В льняном пиджаке, накинутом поверх голубой рубашки, при алом галстуке. Даже с блестящей лысиной и набрякшими веками он смотрелся совсем неплохо.

Я волновался, как школьник на вступительном экзамене.

— Роберт, простите, что заставил ждать. Как доехали?

— Спасибо, хорошо. Получил ваше письмо. Хотелось бы узнать, что у вас еще имеется. Про моего отца. — Я начал с места в карьер, чтобы мне снова не навязали медлительную, въедливую беседу.

— Выложу вам все, ничего не утаю. Но, возможно, вам легче будет прочесть то, что я знал о вашем отце?

— Прочесть? И где же?

— В моих дневниках. Обсудим это после ужина?

Желание подстегнуть Перейру уже прошло. По улыбке старика я понял, что он это почувствовал.

— Что поделывали, пока мы не виделись? — спросил Перейра.

— Работал. Ездил повидаться со старым другом. На французский лыжный курорт.

— Что за друг?

— Луиза Нери.

— Вы же столько лет не виделись… Как прошла встреча?

— В нескольких словах об этом не расскажешь. Если будет настроение, как-нибудь потом.

— Touché![54]

— Но кое о чем доложить готов. Я решил купить проданный мной когда-то дом. У меня кое-что отложено, плюс возьму кредит. Как-нибудь выкручусь.

— Хотите купить свое детство?

— Да. Вырвать его из разбойничьих лап времени.

Перейра снова улыбнулся:

— По-моему, отличная идея. Я многим посоветовал бы сделать то же самое. Почувствуете, что вернулись домой. Я бы и сам с удовольствием последовал вашему примеру, но мне уже нет смысла… Наш сад в предместье Отёй.

— Вряд ли я сам там поселюсь. Слишком он большой. Но попробую найти дому применение.

— Главное, он будет ваш.

— Знаете, произошла одна очень странная штука. Я, как домой в Лондон приехал, полез в письменный стол, просмотреть свои финансовые документы, осилю ли покупку дома. Машинально стал пролистывать старые дневники. Это несколько тетрадок, и одна из них, где про итальянский период, сорок четвертый год, оказалась пуста.

— Может, это военная цензура что-то убрала?

— Дневники я никогда им не предъявлял. Просто отсылал по почте домой. Никто не думал, что солдаты могут вести дневники. И что интересно: остальные тетрадки целы, ничего не выдрано и не вымарано тушью. Я же не называл имен и координат. Просто описывал свои чувства и впечатления. Если возникали какие-то сомнения, использовал вместо фамилий прозвища.

— А остальные полностью исписаны?

— Ну да, они в том виде, в каком я их отсылал. Я точно помню.

— А вы точно что-то записывали в свою итальянскую тетрадь? Возможно, там вам было не до дневника. Это был период серьезных испытаний и переживаний.

— Период был, конечно. Тем не менее я время от времени что-то все же записывал. Хорошо помню вечер того дня, когда не удалось встретиться с Луизой. Я сидел в своей комнатке на верхнем этаже и писал о своих к ней чувствах. И о Риме, когда ночевал в офицерском клубе. Там я задним, так сказать, числом описывал бои под Анцио.

— Описывали, а записей нет?

— Ни одной, только чистые страницы.

— Может, записывали все это в какой-то другой тетради?

— Это маловероятно. Или… или я что-то запамятовал. Может, действительно ничего не писал. Или кто-то пришел и стер записи. Или мою тетрадку забрал, а на ее место положил другую, пустую.

— Или все записи на месте, а вы их не в состоянии увидеть.

Я рассмеялся:

— И насколько велика путаница в моей голове? Выкладывайте уж.

Но на этот раз Перейра не улыбнулся. Сказал только:

— Об этом поговорим после ужина. А сейчас прошу к столу

Только когда мы почти закончили и Полетта удалилась, Перейра вернулся к теме: что не так в моей голове.

— Доктор Хендрикс, в одном мы с вами сходимся полностью: я тоже не доверяю грубой диагностике, которая повсеместно применяется нашими коллегами. В человеческом мозгу атомов больше, чем во вселенной, вот такие цифры. А количество их взаимосвязей еще больше — в триллион раз. Бессмысленно даже пытаться дать название неуловимым и необозримым процессам. Название порою возмутительно некорректное! Но в данном случае кое-какие примечательные закономерности мне удалось заметить. Все это благодаря вашим подробным — и доверительным — рассказам о себе.

— Я готов ко всему, продолжайте.

— При первой нашей встрече вы обмолвились, что вам пришлось уехать из Нью-Йорка, но не сказали, кто заставил вас это сделать. Потом это угрожающее сообщение на вашем автоответчике: от некой скандальной особы из Америки. Но когда вы попытались снова его прослушать, сообщения на пленке не оказалось.

— Понимаете, ее слова каким-то образом оказались впереди моего записанного приветствия. Но, по-моему, я вам об этом не рассказывал.

— В первый же день.

— Наверное, чтобы как-то поддержать беседу. Упомянул как любопытный курьез.

— Да-да, конечно. Еще вы рассказали про своего дядю. Родного дядю. Его звали, кажется, Билли.

— Бобби.

— Простите. Дядя Бобби жил в особом заведении, вы лет в восемь навестили его вместе с мамой, по случаю Рождества. Возможно, у вас проявилась наследственность? Вы ведь были подвержены провалам в памяти, амнезии. Та ваша вылазка на вражеские позиции в Анцио… Вы собирались захватить языка, но в какой-то момент перестали контролировать себя. Превратились в маньяка. А после вылазки — этот растянувшийся надолго отпуск по ранению, хотя рана была пистолетной, то есть довольно легкой. Однако вы жаловались на головные боли. Понятно, что начальство было обеспокоено состоянием вашей психики. Поэтому вас и перевели тогда на штабную работу.

— Что-что?

— Вспомните свое детство. Вы часами сидели один у себя в комнате и читали Библию. Наверняка многие родители приводили к вам своих двадцатилетних детей, которые в подростковом возрасте вдруг увлеклись Библией, что стало, так сказать, первым звоночком.

— Мальчишка, которому нравится читать Библию, вовсе не обязательно станет потом шизофреником.

— Разумеется.

— И никаких иных предвестников не возникло. Ни галлюцинаций, ни бредовых состояний.

— Но вы человек мнительный.

— Мнительность все же не паранойя.

— Этимология та же. Просто разная степень. К специалистам не обращались?

Я вдруг почувствовал страшную усталость. Откинулся на спинку стула и отпил вина.

— После демобилизации нам полагалась помощь. Большинство бывших военных запомнили костюмы с двубортными пиджаками, но мы в обязательном порядке проходили еще и медосмотр. Офицер, который беседовал со мной, заподозрил, что я подвержен так называемой «неконтролируемой агрессии». Предложил мне какую-то жесткую терапию.

— Вы согласились?

— Нет, послал его на фиг. Я много читал про такие состояния, военный невроз. Английские психиатры тогда срочно принялись разрабатывать методику лечения фронтовиков с подобными осложнениями. Чтобы помочь тяжелым больным. Но это явно не мой случай. А вообще-то проблема неудержимой ярости существует исстари, с тех пор, как люди стали истреблять друг друга. Еще Геродот писал о человеке, имя я забыл, который ослеп во время битвы от ярости, и зрение к нему так и не вернулось.

— С американцами во Вьетнаме такое часто бывало, — сказал Перейра. — Они назвали это «посттравматическим стрессовым расстройством».

— Довольно громоздко.

— Думаете, у вас это и было?

— Не знаю.

— А какие-то иные поводы обратиться за помощью случались?

— Случались. Когда работал на «Бисквитной фабрике». Слышал голос. Рассказал об этом Саймону Нэшу, и он свел меня со своим давним лондонским коллегой. Я посетил его несколько раз.

— И что он сказал?

Я снова рассмеялся:

— Нелепая вышла история. Ничего коллега не смог понять, но надо было хоть что-то сказать, дело чести. Заявил, что у меня «шизофрениформное расстройство». Я про себя расхохотался. Над его беспомощностью.