Человек. Книга. История. Московская печать XVII века - Поздеева Ирина - Страница 19

Основная часть вышеперечисленной московской печатной продукции, как явствует даже из приведенного материала, в самое ближайшее к выходу время становилась основой современной русской культуры: обучения грамоте, всестороннего религиозного и гражданского воспитания, проповеди, душеполезного чтения; попадала в тысячи библиотек церквей и монастырей, нередко в качестве их и окружающего населения коллективной собственности. Именно эти фонды обслуживали церковные и монастырские школы, были доступны, как правило, всем инокам, светским служителям и работникам монастырей.

Не вызывает сомнения и то, что значительное количество церковных приходских библиотек, особенно на Севере и особенно в случае их создания «миром», т. е. окружающим обществом (всей волостью и более узкой группой), что и позволяет в определенном смысле считать их собственностью коллективной, были хотя бы отчасти доступны прихожанам[102]. Как мы видели, в руки Церкви сразу после выхода попадала только пятая, реже третья часть тиража. Остальные экземпляры издания покупались самыми разными людьми, и в зависимости от характера книги та или другая их часть (как правило, значительная) снова продавалась. Многие книги, очевидно, сразу приобретались для вклада в монастырь или церковь. Вклад книг повсеместно и во всех кругах общества стал чуть ли не основной, по крайней мере распространенной, формой богоугодного деяния, способом заслужить прощение грехов, обеспечить поминовение себе и своим близких после смерти, а при жизни – молитвы о здравии.

Вкладная запись, несомненно, являлась, да и воспринималась как договор между бывшим хозяином и клиром («кто сейчас и после в церкви будут священники и диаконы…»). Собственность церкви на вложенные книги обусловливалась рядом запретов (не продавать, не закладывать, не обменивать, не выносить, часто – по книге детей не учить и т. д.) и требованием выполнения ряда условий (чаще всего – систематически возносить молитвы за вкладчика и указанных им людей). Конечно, эти условия постоянно нарушались. Недаром мы знаем такое количество фактов уничтожения при перепродаже текстов более ранних вкладных записей. Очевидно, что все это, рассмотренное вместе, так же как и сама сущность христианского понятия церкви – Дома Божьего на земле, во многом и создавало возможности общинного, коллективного или просто достаточно широкого пользования церковной книгой. Важно было только эту книгу в десятки тысяч церковных библиотек доставить. Вот эту-то роль и взял на себя в XVII в. Московский печатный двор.

Однако вышесказанное вовсе не исключает значительного количества покупок печатной книги «в свой дом» «про свой обиход». Работа с записями продаж, фиксировавшими имена покупателей многих десятков московских изданий на протяжении нескольких десятилетий, позволяет совершенно по-новому поставить проблему русских личных библиотек XVII в. Но считать любого покупателя читателем и уж тем более хозяином библиотеки, в которую поступит приобретенная книга, невозможно. Для столь смелых выводов необходимы иные, прямые доказательства и подтверждения. Как правило, они и возникают при сопоставлении имен покупателей печатной книги в лавке типографии с записями на сохранившихся экземплярах.

Работа с архивом Печатного двора позволила выделить несколько десятков имен «постоянных» покупателей. Выше мы уже говорили о том, что они могут быть представителями церковных монастырских библиотек и школ, торговцами, людьми, покупавшими книгу по чьим-то поручениям, и т. д. Среди них мы находим представителей знатных фамилий, известных деятелей того времени. В ряде случаев покупки книг продолжались много лет и на смену умершему человеку в записях продаж появлялись имена его детей или вдовы. Очевидно, речь идет о наличии и пополнении (как сказали бы мы сегодня, «целенаправленном комплектовании») семейных и родовых библиотек, каковыми они в ту пору, как правило, и являлись. И тем не менее для доказательства существования такой библиотеки необходимы прямые свидетельства, которые мы, как правило, и получаем из записей на самих книгах.

Семейные библиотеки, несомненно, имели в XVII в. люди самого разного социального положения. Ведь книги «про себе» покупали и торговые люди, и рядовичи, и приказные, и служилые, городское мещанство и крепостные по своему положению, но достаточно зажиточные крестьяне. В тех же книгах продаж многократно появляются имена сторожей, поваров, садовников, ситников, низших представителей церковного клира, что лишний раз подтверждает наличие определенного числа всех типов печатных книг, а Часовников и Псалтырей – очень значительного количества – в домах широких кругов посада, расположенных около монастырей и около церквей деревень.

История и судьба личных библиотек России – тема иного исследования, однако вся история старообрядчества, а также блистательные страницы истории русского библиофильства связаны именно с личными библиотеками, в составе которых дошли до нас многие тысячи редчайших древних изданий. Поразительные явления возникали, когда в одном лице объединялись старообрядческие воззрения и библиофильская страсть, что, кстати, в истории последних трех веков не такая уж и редкость. Достаточно вспомнить библиотеки Е.Е. Егорова, П. А. Овчинникова, нашего старшего современника М.И.Чуванова[103] и многих других библиофилов, собиравших памятники древней печати, являясь одновременно известными представителями старообрядческих общин, в рамках истории которых и сохраняет до сегодняшнего дня свои функции и историко-культурное значение московская дониконовская книга.

Таким образом, в течение всего XVII в. сотни тысяч экземпляров изданий Московского печатного двора успешно несли свою службу на самых важных направлениях идеологической, культурной, национальной, просветительской, государственной, т. е. всей социальной жизни и духовных поисков своего времени, вызвавшего их к бытию и в значительной степени ими и определяемого. Московские печатные издания, особенно книги для обучения, имели в XVII в. еще одну важную функцию – именно они представляли Россию на Западе, служили реальному ее познанию. Очевидно, почти каждый иностранный «гость» должен был обеспечить и себя, и своих спутников как минимум Азбукой, Букварем, Часовником. И эти почти «зачитанные» в России издания сохранились именно на Западе. В английских библиотеках, например, хранятся учебные книги, специально для англичан написанные или купленные в России непосредственно в годы выхода в свет.

Поразительным историческим феноменом московские печатные книги стали не только, вернее, не столько по этой причине, а потому, что почти все эти издания сохраняли первоначальную функцию и продолжают быть активным инструментом жизни существенной части русского народа, обеспечивая духовное и нравственное содержание традиционной культуры, закономерность и саму «механику» ее воспроизводства. Так называемая дониконовская московская печатная книга обеспечивала все этапы догматического и идеологического развития старообрядчества, прошла все, без исключения, дороги его сложнейших исторических судеб.

С конца XVII в. до сегодняшнего дня идет процесс аккумуляции и перераспределения старопечатной, прежде всего московской, книги в старообрядческих регионах. Структура книжности в них, в идеале, как бы повторяет феодальную Русь – когда крупные библиотеки монастырей и церквей служили цементирующим ядром широко рассеянной книжности и книжной культуры региона. Достаточно напомнить два важнейших в истории русского старообрядчества региона – Поморье и Ветковско-Стародубовские слободы, крупнейшие идеологические и культурные центры этих регионов – Выго-Лексинские и Ветковские старообрядческие монастыри. Не склонный к похвалам антистарообрядческий автор Андрей Иоаннов вынужден был написать, что такую библиотеку, как в старообрядческих выговских монастырях, «едва ли можно было видеть где-либо еще», так как «по разнесшейся… славе, отовсюду в короткое время натаскали… премножество старых российских книг…». «Достали они себе все это, – продолжает автор, – из наших церковных библиотек и ризниц, ежели где не покупкою, то на обмен»[104]. Очевидец создания выговской библиотеки Иван Филиппов писал, что сам Андрей Денисов то с братом Симеоном, то с другими старцами «по всем градом, и в Москве по всем монастырям, и в Нижегородской пустыни промышляше книги»[105]. Высокую культуру книжного знания показывает множество разных источников. Изучение чуть ли не самого знаменитого произведения выговской старообрядческой мысли XVIII в. – «Поморских ответов» – позволило идентифицировать сотни книг, прежде всего ранних изданий, которыми пользовались их авторы[106]. В «Поморских ответах» справедливость старообрядческих воззрений аргументируется, в том числе, авторитетом изданий (15 славянских и русских типографий), вышедших в свет между 1493 и 1719 гг., по терминологии «Поморских ответов» – «древлепечатных» и «старопечатных». Знают авторы «Ответов» фактически все московские издания, начиная с «древлепечатного» Апостола 1564 г. до «новопечатной» книги Барония «Деяния церковныя и гражданския» 1719 г. Именно эта библиотека и стала залогом высокого развития выговского литературно-богословского творчества, результаты собирания и исследования которого показаны в трудах Е.М.Юхименко[107].