Мoя нечестивая жизнь - Мэннинг Кейт - Страница 25

– Можешь взять почитать, если хочешь, – сказала Френсис.

Я поблагодарила и отнесла книгу на кухню, где получила нагоняй от миссис Броудер за то, что не подрезала фитили у ламп. Той ночью я читала стихи Элизабет Браунинг, сидя у камина, и думала, что если поэтесса права и любовь – это все, что же тогда станет со мной? У меня нет ни отца, ни матери, ни брата, ни сестры и, само собой, нет настоящей любви, даже надежды на нее нет. Но я навсегда запомнила строчки Элизабет Браунинг. Особенно запомнилось стихотворение, где есть такие строчки: Я думаю, у каждого земного, и неземного тоже, существа есть во Вселенной собственное место[38].

Глава пятая

Ловкость рук

Утром 21 мая 1863 года я с трудом вырвалась из липких объятий сна, чтобы немедленно погрузиться в густое рагу жалости к самой себе. Было темно. Мой шестнадцатый день рождения.

Со смерти мамы минуло три года, а меня не покидало чувство, что это мне отрезали руку, до того я скучала по маме. Брат с сестрой так и пропали. Ни адреса их, ни представления, как их найти. И хоть бы ломаный грош за душой! Счастливого дня рождения! Ждать от будущего нечего, кроме бесконечной работы. Пребывая в глубочайшем унынии, я растопила печи, сходила на рынок, принесла из кладовки мешки с мукой и рисом, затем отправилась во двор снимать белье с веревки. Мысли мои текли все в том же горьком направлении. Будущее представлялось серым пеплом, где у меня никакого собственного места.

– Энни! – раздался голос из соседнего двора. – Энни! Это была Грета, наша немецкая соседка. Я услышала, как она спрыгнула с ограды, но из-за простыней не видела ее. Через несколько секунд передо мной предстала фигура, обернутая в простыню, точно в римскую тогу.

– Энни Малдун! – В меня полетела прищепка.

– Ох, какая же ты балда! – Я тоже швырнула прищепку.

– Ты любийт сушеный вишна? – спросила Грета, разматываясь из простыни. Карман фартука у нее оттопыривался.

– Люблю, спасибо, – удивленно ответила я.

Она ссыпала в мою красную ладонь горсть вишен, потом цокнула языком и показала свои ладони.

Мы принялись сравнивать ладони – у кого больше трещин, царапин, следов от угля и щелочи, шрамов от ножа. Немецкий акцент у Греты такой густой, что я порой с трудом удерживалась от смеха.

– Мыт посуда кашди ден, – жаловалась Грета. – Ненавишу.

– Да, тяжело.

– Кашди ден таскает вассер… вода. – Она выплюнула вишневую косточку.

Я тоже сплюнула. Грета засмеялась и отсыпала мне еще вишен.

– Прешде я тебя тоше ненавишдьела.

– Я тебя ненавидела больше.

– Пошему? Ти всего дер кляйне девушка по козяйство.

– Мне шестнадцать.

– А я уше двайдцайт. Старай. Алзо… у мена проблема. Ти помочь? Иногда мне надо лекарство от боли для фрау. Для дер монатлих шмерц. Ты знаейшь, неприатнойшт. Можешь всяйть для мяня у герр доктор?

Я пожала плечами:

– Запросто.

Конечно, ее проблемы не сравнить с моими. Ей хоть зарплату платят, не то что мне.

– Ти когда-нибьуд видайт кляйне беби убиватых в доме Эванс?

– Что, прости?

– Все в окруйг шнайт. Твой миссиш убивайт маленкай киндер.

– Неправда! – крикнула я. – Кто тебе сказал? Никогда! Она акушерка!

Грета изумленно подняла брови:

– Фрау Пфайфер шказайт, что Эвансы помогайт шлуйха унд магдаленес и всяки швайнгер. Ти рашве не слышайт, как они плакайт?

– Да все новорожденные плачут!

Грета улыбнулась и зашептала:

– Она делайт дер фиксес. Если девушка швайнгер, то ей сделайт фиксес. Исправляйт ее.

– Ни один ребенок не пострадал из-за нее, – отрезала я. – Я видела, как она кормит младенца из пипетки.

– Она их вышкребайт, много кровья, фройляйнс кричайт, – шептала Грета, – а она их убивайт! До того, как беби начайть жить.

– Глупости! Как можно убить человека, который еще не жил? Да она никого пальцем не тронула!

– Думайт что хочайшь, – сказала Грета. – А я встречайся на Бродвей с парен. Ты пойдешь со мной?

Она отбросила назад волосы, темные и блестящие. Глаза у нее были с поволокой, а губы вечно приоткрыты, будто она вот-вот угостится сладким сидром. Если судить по внешности, ума в Грете немного. Миссис Броудер даже подозревает в Грете цыганку. Как-то раз я видела, как Грета идет, покачивая бедрами, по улице мимо ломбардов, лотков со всякой всячиной, продавцов поношенной одежды, и выкрик какого-то типа исчерпывающе описал мою соседку:

– Ох хорош цветочек!

Но какое-то время назад мы стали разговаривать, и теперь Грету даже можно было назвать моей подругой. Снова обернувшись в тогу-простыню, она по-балетному вскинула руки и засеменила по двору – ну вылитая картинка с афиши оперного театра. Трудно было не рассмеяться.

– Майн готт, Энни, мы с тобой пошли на Бродвей сегодня вечер. Пойшалуйшта!

– Но зачем?

– Затем, что тьебе понравийтса. Пошли! – Она шутливо шлепнула меня наволочкой.

– Если я уйду на весь вечер, миссис Броудер меня со свету сживет.

– Gott im Himmel![39] Никтой и не заметит. Доктора шовсем старий, им все райвно. Кому какой дельо? Убийцы. Унд Бродвей просто verwunderlich![40]

– Не могу! – От разочарования я аж притопнула.

– Ты чтой, обьет дала? Или чтой?

– Вообще-то у меня сегодня день рождения.

– День рошденья! – воскликнула Грета. – Я тойгда тебья силой утаскай!

Но утаскивать меня ей не пришлось. Мое упорство было вознаграждено: неожиданно меня отпустили на все четыре стороны, выбирай приключения по вкусу.

В тот вечер, когда Эвансы улеглись в постель, а докторские челюсти – в стакан с водой, мы с Гретой встретились на крыльце. На нас не было ни фартуков, ни шляпок, неприкрытые волосы трепал ветер. Рядом с Гретой я казалась себе замухрышкой. Грета – настоящая красавица, как и Датч, в глазах чертики так и скачут. При свете фонаря я увидела, что губы у нее накрашены.

– Псст, Грета, – сказала я и протянула ей бутылочку с лекарством от женских недомоганий, которое смешала сегодня, – лауданум, растворенный в спиритус вини[41].

– Спасийбо, – поблагодарила Грета.

– Ты прямо картинка.

На ней был приталенный жакет цвета сливы и нижняя юбка, благодаря которой юбки верхние обрели пышность.

– Старый нижний юпка миссиш Пфайфер, – сделала книксен Грета. – Подарок мне.

– У меня никогда не было. Ни подарков, ни нижних юбок, – сказала я.

Грета на миг остолбенела, затем кинулась в обратно в лавку Пфайферов и через несколько минут выбежала с целой кипой кружевных оборок.

– Вот. Эта тожье миссиш Пфайфер. Не порвайт.

И она сунула мне пенное кружево. В тени крыльца, под охраной Греты, я натянула нижнюю юбку прямо под пальто, оборки торчали, словно еловые ветви.

– О! – рассмеялась Грета. – Рошдественскай елка.

– Да ну тебя! – Я толкнула ее.

Грета принялась распевать немецкую песенку, и я покатилась со смеху. Песенка сплошь состояла из препотешных словечек, какие-то фогель зинген, и зонненшайн, и блюмен блуэн. Не имея представления, о чем песня, я начала подпевать, и мы зашагали по улице. «О блюмен, блюмен», – выводила я, вдыхая запахи горелого мяса и самогона, доносящиеся от ресторана Крука, обители зла и порока. «О блюмен, блюмен», – распевали мы, направляясь к центру города.

– Мой парьен встретийт меня у Хогвут на Бродвей, – сказала Грета. – Его зовуйт мистер Шеффер. Он приходийл в лавка в понеделник и попросийл менья о свиданий.

– Миссис Броудер говорит, что леди не пристало гулять в одиночку.

– А льеди и не в одинойчка. Ти со мной.

Вдоль Бродвея сияли золотистые фонари, экипажи были украшены маленькими цветными светильниками – янтарные, рубиновые, зеленые огоньки плыли по улице. Витрины освещали газовые фонари, за стеклом были выставлены вещи, ради которых люди и продавали себя в рабство: серебряная посуда и кружево, украшения, невероятные платья. Мы прошлись от Леонард-стрит до Брум, послушали уличных менестрелей, музыка неслась и из кабаков – разухабистая, густо настоянная на картофельном самогоне, звоне бокалов и визге проституток. Грета купила за никель пакетик засахаренных орешков, благоухающих медом и ванилью, и мы их немедленно съели. Толпа была такая плотная, что несла тебя словно река, люди толкались и оттаптывали ноги, почище чем коровы на рынке скота. Мы то и дело вынуждены были повторять «Извините, пожалуйста», юбки цеплялись за бордюр, улицу перейти было почти невозможно из-за нескончаемого потока экипажей. Двуколки, ландо и кабриолеты двигались в такой темноте, едва не задевая друг дружку колесами, что лошади беспокойно ржали. Тротуары были забиты прогуливающимися, мы ловили на себе любопытные взгляды и отвечали не менее любопытными – каждого более-менее достойного оглядывали с головы до ног.