Счастливые девочки не умирают - Кнолл Джессика - Страница 19

Перед ужином я заглянула в гардеробную, где хранились наряды для съемок. Та одежда, в которой я пришла сегодня на работу, была недостаточно уродливой. Только по-настоящему уродливое и трендовое шмотье выдает желчного редактора модного журнала.

– Это? – Я выдернула из разноцветного вороха кожанку и мешковатое платье.

– Это что, две тысячи девятый год? – фыркнул Эван. В любом уважающем себя глянцевом журнале отделом моды заправляет хамоватый гей.

– Ладно, сам подбери что-нибудь, – проворчала я.

Эван пробежал пальцами по рядам вешалок, как по фортепианной клавиатуре, и остановился на полосатой футболке и шортах в горошек. Сощурившись, он бросил неодобрительный взгляд на мою грудь и дернул костлявым плечом.

– Забудь.

– Ну тебя к черту, – отмахнулась я и кивнула на платье с цветочными узорами, с разрезом вдоль спинки. – Может, вон то?

Эван оценивающе оглядел платье и хмыкнул, прижав палец к губам.

– Дерек шьет на прямые фигуры, – наконец изрек он.

– Дерек?

– Дерек Лэм, – бросил Эван, закатив глаза.

– Я похудела на три кило, так что влезу, не беспокойся. – Метнув на Эвана вызывающий взгляд, я сорвала платье с вешалки.

Ткань немного топорщилась на груди, но Эван расстегнул верхние пуговицы, повесил мне на шею длинную цепочку с кулоном и, отойдя, оценил результат.

– Сойдет. Напомни, на какой ты диете?

– По Дюкану.

– Та самая, которой придерживалась Кейт Миддлтон?

– Самая жесткая из всех, – сказала я, подводя глаза. – Нет смысла сидеть на диете, если не хочется взвыть от голода.

– Ну наконец-то, – облегченно, но с некоторым раздражением выдохнул Люк вместо приветствия. Если приходишь вовремя, значит, опоздал, – так он считает. Его воинствующая пунктуальность так меня бесит, что я нарочно задерживаюсь на пару минут, просто чтобы его позлить.

Театральным жестом я извлекла телефон из сумочки и взглянула на экранные часы.

– Мне показалось, мы условились на восемь?

– Да. – Люк рассеянно (а может, и примирительно) поцеловал меня в щеку. – Прекрасно выглядишь.

– Между прочим, сейчас четыре минуты девятого.

– Нас не могут усадить за столик по отдельности. – Люк положил ладонь на мою обнаженную поясницу, и мы вошли в ресторан. Мне показалось или у меня по телу побежали мурашки? Может, между нами еще сохранилась искра?

– Господи, как же я это ненавижу, – буркнула я.

– Знаю, – ухмыльнулся Люк.

Возле администраторской стойки маячила пара, выжидающе на нас поглядывая. Клиент и его жена – подтянутое тело, закаленное тренировками в разрекламированном спортзале, искристые белокурые волосы, дорогая укладка. В первую очередь я присматриваюсь к женам, чтобы понять, с кем имею дело. На ней была обычная форма состоятельной белой женщины: белые джинсы, светло-бежевые сандалии на танкетке и ярко-розовая шелковая блузка без рукавов, которой она, поколебавшись, отдала предпочтение перед темно-синей («хотя темно-синий всегда выигрышно смотрится»). Сумочка от «Прада» была подобрана в тон сандалиям, что выдает возраст куда более явно, чем дрябловатая кожа на шее. Эта женщина старше меня лет на десять, облегченно подумала я. Не знаю, как я буду жить, когда мне стукнет тридцать.

– Уитни. – Она протянула мне руку со свежим послеполуденным маникюром и вяло пожала мои пальцы, всем своим видом показывая, что быть домохозяйкой и смотреть за детьми – ее истинное призвание.

– Рада с вами познакомиться, – ответила я.

С тех пор как мистер Харрисон-старший впервые поздоровался со мной подобным образом, я выбросила затертое «очень приятно» из своего лексикона. Страшно подумать, сколько раз за все эти годы я невольно выдавала свое происхождение затрапезным «приятно познакомиться». Прелесть великосветского воспитания – для тех, кто родился в сорочке – в том, что его практически невозможно подделать, и позеры рано или поздно выдадут себя с головой, да еще и попадут при этом в щекотливую ситуацию. Всякий раз, когда я думаю, будто выбралась из мещанского болота, обнаруживаются другие косяки, и меня затягивает назад в трясину. Знающих людей не проведешь. Взять, к примеру, устрицы. Мне казалось, вполне достаточно просто притворяться, будто обожаешь эти солоноватые сопли, но, как выяснилось, пустые створки принято класть наружной стороной вниз. Что лишний раз подтверждает: дьявол в деталях.

– А это Эндрю, – произнес Люк.

Я сунула свою птичью лапку в необъятную лапищу Эндрю, но стоило мне взглянуть в его лицо, как дежурная улыбка застыла на моих губах, словно приклеенная.

– Здрасте, – пролепетала я.

Эндрю склонил голову набок и как-то странно на меня посмотрел.

– Ани, если не ошибаюсь?

– Пройдите за мной, пожалуйста, – сказала администратор, увлекая нас вглубь ресторана, как намагниченных. Волосы Эндрю были пересыпаны сединой (так рано?). Я шла позади него, гадая, не обозналась ли я, и надеясь, что это тот самый человек, о ком я подумала.

У столика вышла заминка: мы решали, кому занять угловой диванчик. Люк предложил усадить на него «девочек» – ведь мы обе такие миниатюрные («Мне кажется, Ани, это был комплимент», – захихикала Уитни), а этот столик, как многое другое в Нью-Йорке, – почти игрушечный. В конце концов поэтому все и уезжают. Появляются дети, а с ними – необъятные сумки для покупок, мокрые зимние ботинки и коробки с дешевыми новогодними украшениями, которые месяцами пылятся в коридоре, пока кто-нибудь не грохнется на пол, зацепившись за ручку пакета. Так происходит великое переселение в Вестчестер или Коннектикут. Ну и валите на фиг (на этом месте Люк всегда смотрит на меня с упреком). А я хочу остаться здесь, обедать втридорога в тесных ресторанах, ездить на метро вместе с городскими сумасшедшими, работать в стеклянной башне, где размещается редакция «Женского» и обманчиво амбициозные редакторы женского глянца выбивают из авторов больше серьезных статьей и меньше клубнички. «И что теперь прикажете делать? Удавиться резинкой для волос, которой мы советовали читательницам перевязать атрибуты своих благоверных? – взревела однажды Лоло, когда ей не предложили ни одной идеи для статьи на тему орального секса. – Секс повышает продажи!» Возможно, Нью-Йорк не казался бы таким игрушечным, если бы в нем поубавилось охотниц на мужиков. Сразу стало бы легче дышать и проще ездить по городу. Впрочем, думается мне, за это я и люблю Нью-Йорк – здесь надо драться за место под солнцем. И я буду драться, никого не щадя.

Мы расселись. Я оказалась напротив Эндрю, Люк – напротив Уитни. На предложение пересесть Люк ответил заезженной шуткой, что ему не придется, как тому незадачливому любовнику из анекдота, сползать под стол, если в дверях ресторана покажется мой муж. Эндрю то и дело задевал мое колено своим, хотя я изо всех сил вжалась в спинку дивана. Мне хотелось разом оборвать это светское щебетание и плоские остроты, чтобы в тишине взглянуть Эндрю в лицо и спросить: «Это действительно вы?»

– Извините, – начал Эндрю, и я решила, что он просит прощения за тесноту. – Просто вы мне кое-кого напоминаете.

Не сводя с меня глаз и приоткрыв губы, он пытался разглядеть что-то за моей теперешней маской: заостренные скулы, карамельные пряди, оттеняющие, а не подчиняющие себе копну темных, как стигийские воды, волос. «Ох, девочка моя», – чуть не прослезился Рубен, мой стилист, когда я впервые села перед ним в кресло. Он повертел в пальцах пучок желтоватой соломы, в которую превратились мои волосы, и брезгливо поморщился.

Люк разворачивал полотняную салфетку, но перевел взгляд на Эндрю и застыл.

Настал тот редкий момент, когда с ошеломляющей ясностью понимаешь, что вот-вот произойдет нечто очень важное, судьбоносное. Подобное случалось со мной дважды. Во второй раз – когда Люк сделал мне предложение.

– Не хочу показаться бестактной, – просипела я и прокашлялась, – но… вы, случайно, не мистер Ларсон?

– Мистер Ларсон? – повторила Уитни и приглушенно вскрикнула, допетрив: – Вы у него учились?