Евангелие зимы - Кили Брендан - Страница 7

Он был заспанный, взлохмаченный, под глазами багровые мешки. Седые волосы на груди курчавилась на лацканах пижамы. Он пододвинул кофейную кружку к краю стола:

– Не нальешь мне еще?

Я поднялся, взял с большого круглого стола термос, налил себе маленькую чашку и отнес термос на стол, поставив рядом с кружкой. Нахмурившись, Донован-старший налил себе кофе и пододвинул мне газеты:

– Твоя реплика.

В какой-то момент я понял, что, говоря: «Тебе пора начинать участвовать в общем разговоре», Донован-старший прозрачно намекал на то, что мне пора повзрослеть. Но тем утром, просматривая газетные заголовки, я задался вопросом, в каком же мире мне предстоит взрослеть: везде, куда ни глянь, что-то пугающее.

– Гнетущее впечатление, – сказал я наконец.

– Ты говоришь, как твоя мать. Все зависит от твоих намерений, почитай своего Ницше.

Я некоторое время слушал его натужный кашель.

– Не выспался? – спросил я.

– К некоторым кроватям трудно привыкнуть. – Донован-старший попытался отгородиться улыбкой, и я невольно подумал, что у него на уме. – Иногда я просыпаюсь в самолете и не помню, куда, черт побери, лечу.

– Ясно.

– Порой трудно вести правильный образ жизни.

– Ясно.

Мы начали пить кофе.

– Я уже не выдерживаю прежний темп.

– Ясно.

– Черт, я пытаюсь с тобой поговорить, прежде чем спустится твоя мать и заведет свою шарманку. Я хочу, чтобы ты кое-что знал. – Он потер лоб. – Мне всегда было важно, чтобы у меня был сын. Я пытался тебе передать… Мне очень нравилась эта роль… – Донован-старший оборвал фразу, потому что из стереосистемы по всему дому полились гитарные аккорды – что-то из классики. Он покачал головой: – Мне важно тебе сказать… Слушай, в ближайшие дни я не хочу никаких ссор. Давайте все будем помягче друг к другу, если сможем.

Я напрягся. Мы с ним мало общались с тех пор, как у меня начался учебный год, и впервые за всю жизнь он так настойчиво пытался со мной поговорить.

– Я скоро уеду, – продолжал Донован-старший. – Обратно в Брюссель.

– А, ну, это как всегда. – Мне в любом случае не хотелось больше его слушать. – Пойду вызову машину, мне сегодня на работу.

– Разве ты еще не научился водить?

– В этом семестре я не пошел на курсы, работы много.

– А совмещать не пробовал?

– Я не видел тебя больше месяца…

Он снова потер лоб.

– И чего ты ожидаешь от такого non sequitur?[2] Ты ведь еще даже не занимался этим вопросом! Ты принимаешь живое участие в деятельности прихода – это вызывает у меня искреннее восхищение. Это важно, ты это уже понял. Но давай соберем информацию, которой у нас еще нет. Есть ли в автошколе ранние, до школы, занятия? Есть ли частная фирма, которая согласится учить тебя по выходным?

– Не знаю.

– А! Вот и причина non sequitur. Я рад, что мы это выяснили. – Он отпил кофе. – Сколько в тебе все-таки от матери…

– Ладно, я на работу, – сказал я. – Добро пожаловать домой.

– Подожди. Я хочу, чтобы мы все остались сегодня дома, а то разбежимся – ты на работу, твоя мать по делам, и день закончится, не успеешь и глазом моргнуть. Появятся новые дела, и выходные потратятся ни на что. Не уходи сегодня, понял? – Он постучал пальцем по столу. – Пусть это идет вразрез с твоими планами, но мне нужна твоя помощь. Можешь сделать это ради меня?

Над кружками поднимался пар. Донован-старший достал новую сигарету – он курил одну за другой. Молчание надвигалось, как облако дыма, окутывая меня удушливым туманом.

В бытность свою в команде гребцов Донован-старший накачал себе такую спину, что до сих пор держался прямо. Когда мать с ним познакомилась, у него была осанка ее ровесника, но при этом твердость и опыт человека, покорившего бизнес. С возрастом Донован-старший стал более поджарым, но остался сильным, словно бы высох и окостенел.

– Я еду туда не по работе… или не только по работе, – сказал он наконец. – Ты еще мальчишка, но я скажу тебе то, чего ты не должен говорить матери. Сделаешь это для меня? Дай мне возможность доверять тебе, сын! – Я смотрел на него через стол. – В Брюссель я еду к женщине.

Наверное, в такие моменты полагается что-то делать, но я понятия не имел что. Я ничего не хотел делать, только хотел посмотреть, как он снова закашляется и будет кашлять, пока на глазах не выступят слезы и не вздуются вены на лбу.

Донован-старший поднялся и смял сигарету в пепельнице.

– Будь мужчиной, сын, держи это в себе. Осилишь? Считай это контрактом на праздники. Я сказал тебе об этом сейчас, потому что, помнишь, как я говорил о важности иметь сына? Не хочу кривить душой перед собственным сыном.

Я кивнул, и Донован-старший самодовольно улыбнулся, будто только что перевел слепого через дорогу.

Днем случился скандал. Донован-старший сказал матери, что уходит и не будет ни на вечеринке, ни на праздниках. И тут же уехал – даже раньше, чем собирался.

Старая сволочь, подложил мне свинью. Матери я ничего не сказал, но это было нелегко. «С высокой вероятностью сохранит доверенный секрет» – черт, это достижение тянет на высший балл в школьном ежегоднике. Подумать только, такой ценный навык – а я овладел им в два счета! Через несколько дней, по телефону, Донован-старший поделился своим секретом с матерью, и все наконец окончательно рухнуло.

Прошлым летом, когда мне некому было позвонить, я путался под ногами у Елены и, видимо, донял ее окончательно: она убедила меня стать волонтером в приходе Драгоценнейшей Крови Христовой. Она считала, я найду там кого-нибудь для общения и – что было для нее немаловажно – стану хоть немного ближе к Богу. Родители у меня были католиками чисто номинально, и в глазах Елены я шел по жизни без надлежащего религиозного руководства. В любом случае, работать в приходской общине полезнее, чем валяться дома на диване, ожидая, чтобы кто-то пробудил меня к жизни.

Начав работать в приходе Драгоценнейшей Крови Христовой, я стал чаще бывать на мессе. Наша семья была «католиками в культурном отношении», как однажды выразился Донован-старший, то есть мы посещали церковь разве что по большим праздникам. Конфирмацию и первое причастие я принял у отца Дули и знал важность обрядов и цель молитв, но на мессу ходил послушать не его, а отца Грега. Отец Грег не просто отбарабанивал положенные молитвы, как другие: прямо на ступеньках алтаря он выставлял кулак, чтобы я стукнул по нему своим, и говорил о божественной благодати в фильме «На дороге». Формально приход окормлял отец Дули, настоятель церкви Драгоценнейшей Крови Христовой, но когда мы выполняли ритуалы, испрашивали прощения за то, в чем согрешили, и прощали другим их прегрешения по отношению к нам, отец Грег создавал некий мостик от человека, которым я был, к человеку, которым я хотел стать. Веру, о которой в церкви говорили все, я нашел в ежедневных беседах с отцом Грегом: он слушал и этим возвышал меня.

Пустота в доме на следующий день после Рождества просачивалась и в меня: я казался себе опустошенным, полым. Найдя в холодильнике жесткие, заветрившие суши, оставшиеся с вечеринки, я съел их, усевшись на стол и читая «Франкенштейна». Легко было понять, почему чудовище искало друга – иначе ему пришлось бы жить в полном одиночестве. В конце концов я решил не звонить в приход и не искать отца Грега. Я съезжу туда лично и напомню ему о своем существовании.

Сегодня служили вечернюю мессу, и я подумал, что лучше всего найти отца Грега до службы. Вызванная машина доставила меня к началу аллеи, и я долго шел в гору, повторяя тридцать первый псалом, который читают в этот день. Я учил псалом уже некоторое время. Я не был алтарником и не принимал участия в богослужениях, но под влиянием отца Грега научился больше ценить обязательные ритуалы и надеялся, что небольшое добровольное домашнее задание задаст беседе нужный тон.

Дверь приходского дома захлопнулась за мной – тупой толчок эхом разошелся вверх и вниз по лестнице. Большой холл скупо освещался настенными бра и неярким светом зимнего дня, сочившимся в окна. Дверь кабинета отца Грега была закрыта, и я забеспокоился, что его нет. Я снял куртку и шапку и повесил их на стоячую вешалку. Из кухни, шаркая, вышел отец Дули. Старый, сгорбленный, он никогда не признавался, что ему трудно: ездил по городу на одной из приходских машин и решительно отказывался от помощи, кроме как в крайних случаях. Я подошел поздороваться и попытался помочь ему открыть металлические жалюзи на служебных окошках. Он жестом отогнал меня и поднял жалюзи изгибом своей трости.