Евангелие зимы - Кили Брендан - Страница 20

Отец Грег немного отступил.

– Я лишь по-отечески предложил свою помощь. Я рад, что у вас все хорошо.

– Спасибо за участие, – продолжала мать, – однако у меня сегодня много дел. Простите, что тороплю вас…

– Конечно, конечно, – спохватился отец Грег и взглянул на меня. – К слову сказать, я давно не видел Эйдена за работой. Есть вещи, о которых нам надо переговорить накоротке, да, Эйден? Может, ты бы подъехал в приход?

Они оба пристально на меня посмотрели, но я перевел взгляд на мать, хотя отвечал отцу Грегу.

– Вообще-то я тут поговорил с друзьями, – медленно начал я. – В академии начинаются проекты, в которых я бы хотел участвовать. – По спине побежала струйка пота. Я вытер ладони о брючины. – Вряд ли я снова стану работать в Драгоценнейшей Крови Христовой. К тому же маме может понадобиться помощник, и я хочу иметь побольше свободного времени.

Отец Грег криво улыбнулся.

– Ну, раз так, помоги хоть доделать кое-какие мелочи. Давай все подробно обсудим у меня в кабинете.

– Мне надо доделать домашние задания. Мне в среду в академию.

– Это правда, – подтвердила мать. – И я только рада.

– Понятно. Ясно. Позвольте тогда сразу задать еще один вопрос, раз Эйден не собирается возвращаться к работе… Джека нет, и мне, видимо, придется обратиться к вам, Гвен. Речь идет о ежегодном пожертвовании от вашей семьи… – Мать сквозь зубы втянула воздух и выпрямилась. Отец Грег выставил ладони, словно защищаясь: – Я не имел в виду сейчас, Гвен! Просто Джек проводил это через бухгалтерию до конца года – это влияет на сумму налогов, вы же понимаете. Может, и вам полезно взять это на вооружение в новом бизнесе?

Мать смерила его взглядом.

– Я все прекрасно понимаю. Сейчас мне самой придется принимать решения, святой отец. А теперь вы должны нас извинить, времени уже много…

– Восхищен вашей деловитостью, Гвен, – улыбнулся отец Грег. – Вы живой пример для подражания.

Мы распрощались самым сердечным образом, я даже выдавил что-то вроде улыбки, когда снова пожимал руку отцу Грегу. Жест был таким знакомым, что я чуть не шагнул вперед, чтобы обнять его. Сколько раз я позволял себе упасть в его объятия? Меня замутило, и я ушел в ванную прежде, чем за ним закрылась входная дверь.

Остатки уверенности, поддерживавшие меня в его присутствии, испарились с отъездом матери. На улице было уже темно. Я проводил взглядом скрывшуюся в сумерках машину и поднялся к себе. Однако мысленно я был в кабинете отца Грега. Он цитировал стих из двадцать восьмой главы Евангелия от Матфея: «И се, Я с вами все дни до скончания века», а затем поднимался, обходил стол, присаживался на его край и наклонялся ко мне, обдавая своим дыханием. Он напоминал, что Бог действует через него, что он никогда меня не покинет и что любовь, как и вера, без всякого сомнения, – то, чего мы жаждем. Я верил, что любим.

Меня не покидало болезненное желание, чтобы все стало как раньше – чтобы мы вновь оказались на рождественской вечеринке, и он вывел бы меня подышать, и никого не было бы рядом, когда он смешил меня и давал советы, как не возненавидеть Донована-старшего или мать, и наставлял, как поладить с новыми друзьями, – и еще чтобы я никогда не видел его с Джеймсом, а после не вытирал кровь о его рубашку. Почему я должен принимать правду – что я тоже участвовал во всем этом? Думая теперь об отце Греге, я чувствовал локтями его руки, подтягивавшие меня ближе с такой силой, что оставались синяки, но ведь между нами было гораздо больше! Истина не всегда должна врезаться в нас с размаху, требуя признания, не правда ли?

Я смотрел на стены комнаты – вдруг что-нибудь оживет? Я хотел, чтобы листы бумаги для принтера, сложенные стопкой на письменном столе, взлетели и закружились в воздухе, и чтобы из этого вращающегося дервиша послышался голос, который обратился бы ко мне и подсказал, что делать, и чтобы книги попадали с полок и открылись на нужных местах, выделив отрывки специально для меня. Это была почти молитва – или неистовая мольба об обретении слов, которые я должен сказать матери. Но слова не находились, и я видел себя после признания ее глазами – чудовищем – и искал силы, чтобы нам с ней этого избежать.

Я сидел в кресле и плакал, пока не вспомнил мать в партии Одетты из «Лебединого озера»: блестящая белая пачка, ноги напряжены, она приподнялась на пуантах, готовая к стремительной коде. Она показалась мне гораздо сильнее – я видел ярость в ее глазах. У меня такие же глаза, подумал я. Как и матери, мне придется пробиваться вперед.

Глава 7

К Новыму году мы с матерью готовились по отдельности. Ее сборы начались с самого утра: она соорудила несколько вариантов вечернего наряда и спрашивала мое мнение. Одна из ее подруг встречала Новый год в Нью-Йорке – зарезервировала два места в коктейль-баре в обмен на столик в маленьком итальянском ресторане, о котором я в жизни не слышал, и приняла за них обеих приглашение к одной из бывших коллег матери, жившей на Семьдесят второй улице с видом на парк. Нетерпение матери сказалось на ее способности принимать решения: она перемерила целую гору сапог, балеток и туфель на каблуках, в которых было невозможно передвигаться, и с возродившейся уверенностью расхаживала туда-сюда по галерее над фойе. «Пошел ты знаешь куда?» – кричали все эти шпильки Доновану-старшему через Атлантику.

– Неужели это я? – спрашивала мать, проходя мимо меня.

– А какой ты хочешь быть?

– Вот такой, – засмеялась она. – И выбор за мной!

Они вызвали машину и в сумерках уехали. Вместо того чтобы решать, что надеть, я прикинул, какие бутылки ликера взять из бара Донована-старшего, какие сигары из его хьюмидора и как рассовать все это в карманы куртки вместе с остатками аддерола и другими таблетками из аптечки матери, чтобы при этом не выглядеть клоуном-клептоманом, вперевалку ковыляющим по цирку уродов. Затарившись, я присел на крыльцо, куря сигарету матери в ожидании, пока за мной заедет Марк.

Я почти не верил, что Марк появится, но в конце концов его «Ауди» пронеслась по аллее, плавно обогнув фасад. В машине гремела музыка. Марк открыл пассажирскую дверцу.

– Затуши, а? – попросил он, указывая на сигарету. – Будь это моя машина, то ничего, но она не моя, если ты понимаешь, о чем я.

Я отбросил окурок и сел в машину. Марк мало говорил, пока мы ехали по городу, только спросил, не возражаю ли я против технической остановки. Громкость он не убавил. Обогнув поле для гольфа, мы остановились у самого моста. На грязной дорожке, спускавшейся к прибрежной отмели, к которой кое-как можно было пристать на лодке, Марк выключил мотор. Выйдя, мы прислонились к решетке радиатора, глядя, как воды реки смешиваются с водой залива. Марк поднес зажигалку к тонкому косячку и осторожно его раскурил.

– Чувак, – сказал он, – извини за мое настроение. Меня сегодня малость задолбали. Сегодня бог изрекал свои заповеди. Я даже за руль не могу сесть без мысли, что он где-то рядом, следит за мной и ходит по пятам с этой своей, черт возьми, недовольной складкой меж бровей.

– Бог?

– Мой старикан. Он считает себя богом и ждет, что мы будем повиноваться каждому его дыханию.

– Знакомо, – сказал я, затягиваясь, и задержал дыхание перед тем, как выдохнуть. Это я подсмотрел у Марка. – Только мой уехал навсегда.

– Повезло.

– Может быть, – согласился я.

Докурив, мы сели в машину и поехали к Фейнголду. Ехать туда нужно было по побережью почти до самого океана. Дома в его районе были почти такие же большие, как мой, но стояли теснее. Свет почти нигде не горел, зато фейнголдовский особняк на холме освещал всю округу. По обочинам улицы и подъездной аллеи сплошь стояли машины. Марк проехал дальше и припарковался на углу, в стороне от остальных. Я не заметил, что трясу ногой, пока Марк раздраженно не покосился на меня, и, когда я перестал, мне сразу очень захотелось начать снова. Прежде чем выйти, я показал, что у меня есть.