Евангелие зимы - Кили Брендан - Страница 13

Оттуда, где я стоял, ничего не было видно, но в этом и не было необходимости. Я знал, что отец Грег сейчас наливает в два бокала скотч – себе побольше, Джеймсу поменьше. Даже не подходя ближе, я знал, как пахнет сейчас его дыхание, узнавал исходящий от его тела жар, знал, что скоро его дыхание опалит плечо, горячим ветром поднимется по шее к уху и задержится там, так что невольно задашься вопросом, иссякнет ли оно когда-нибудь или нет.

– Мы же об этом говорили, – увещевал Джеймса отец Грег, и при звуке гладко катившихся знакомых слов меня сковал такой страх, какого я не знал с тех пор, как отец Грег впервые сводил меня в подвал. – Отчасти поэтому то, что происходит между нами, становится таким особенным. Это должно остаться строго между нами, Джеймс, это важно. Ты же не хочешь, чтобы у нас это отняли, а?

– Нет.

– Ты мне небезразличен, Джеймс. Я не хочу тебе навредить. Ты же не хочешь, чтобы кто-нибудь навредил мне?

– Нет.

– Ш-ш-ш, – послышался шепот отца Грега. – Я тебе помогу, вот увидишь. Ш-ш-ш.

Я съехал спиной по стене и подтянул колени к груди. Я прижал к ушам кулаки и зажмурился, хотя все равно не мог ничего разглядеть. Мне необязательно было смотреть – я знал, как объятия отца Грега поглощают тебя, выжимая воздух, пока дыхание не становится чем-то, что ты даешь и ему. Отец Грег был вдвое больше Джеймса. Я знал, какой насыщенный телесный запах сгустился сейчас вокруг Джеймса. Я знал, как пережить это молча, и сжался в комок, пока это продолжалось. Я ничего не слышал, кроме голоса в своей голове, голоса отца Грега, говорившего мне: «Это тоже часть любви – это любовь, наша любовь, любовь между мной и тобой».

В моих глазах стояли слезы. Когда они наконец начали читать «Отче наш», я тоже повторял слова молитвы – про себя. Отец Грег заставлял Джеймса повторять до тех пор, пока тот не стал произносить фразы отчетливо и громко, с напором, будто веря в каждое слово или по крайней мере успокоившись. Затем все стихло. Отец Грег выключил обогреватель и свет и повел Джеймса наверх со словами, которые я столько раз слышал.

– Помни, Джеймс, все это касается только нас с тобой. Никто не должен об этом знать.

Я сидел на корточках в темном углу за стеллажом, и слезы катились по моему лицу. Я ненавидел Джеймса, а ведь это даже не была его вина – я слышал, как он говорил «нет». Его «нет» отдавалось во мне эхом.

Я не произнес этого слова летом, когда отец Грег повел меня в подвал к верстаку и предложил тот первый глоток скотча. Я позволил ему подойти вплотную, закрыл глаза и ушел глубоко в себя. Большой палец отца Грега надавил мне на кадык, и я подумал, уж не собрался ли отец Грег прямо тут оборвать мою жизнь, как вдруг его лицо засветилось от удовольствия, и я почувствовал себя странно – неожиданно важным от сознания, что это я доставил ему это удовольствие. Я мирился с этим снова и снова, пока это не стало казаться вполне обычным.

Я сидел, слыша, как стучат мои зубы, пока в узком оконце у меня над головой не мелькнул свет фар. Я не представлял, сколько просидел в подвале. С парковки раздался сигнал, и я понял, что это за мной. Меня корежило при мысли о том, что придется сесть в машину и разговаривать с водителем, но надо было выбираться отсюда к чертовой бабушке. Машина снова просигналила.

Сжимая куртку и шапку, я побежал к двери. От толчка она распахнулась, гулко ударившись в кирпичную стену, и эхо разлетелось по лестничной шахте. В коридоре было темно, но с первого этажа проникал свет. Я перемахивал через две ступеньки, но на площадке остановился как вкопанный.

Отец Грег стоял у двери, ведущей на парковку, придерживая ее рукой. В темноте я хорошо видел фары фирменного такси, стоявшего перед церковью. С парковки донесся голос, но говоривший был слишком далеко, чтобы разобрать слова.

– Нет, мне очень жаль, – громко ответил отец Грег. – Он сегодня не приходил. – Он обернулся. Его массивная фигура закрывала почти весь проем. Он был в шерстяной вязаной шапке и фланелевой рубашке без своего белого воротничка. Пальто было расстегнуто. Он пристально посмотрел на меня, секунду поколебался и громко повторил в открытую дверь: – Нет, его сегодня точно не было. Извините, что ничем не могу помочь. – Отец Грег помахал шоферу. – Всего наилучшего. С Рождеством!

Он плотно прикрыл дверь и щелкнул замком.

– Эйден? – Его глаза были красны, он тяжело сопел. – Ты меня до смерти напугал. Ты же не должен был приходить сегодня! – Я молчал. – Что ты здесь делаешь? – спросил он. – Ты был внизу?

– Вы сказали водителю, что меня здесь нет. Вы меня видели. Вы смотрели прямо на меня.

Отец Грег скрестил руки на груди.

– Успокойся, – сказал он и поскреб подбородок. – Нам надо поговорить. Я сам отвезу тебя домой.

– Нет, – тихо сказал я.

Отец Грег выпрямился.

– Поговорим у меня в кабинете.

– Я хочу уйти, – сказал я громче.

Отец Грег расслабил плечи, стянул вязаную шапку и сунул ее в карман пальто. Пальцами пригладил волосы, расправляя спутавшиеся пряди.

– Эйден, не надо так. Ты же знаешь, с кем ты говоришь.

– Нет, – повторил я и взглянул через плечо на главный зал. Там была кромешная темнота, только широкая полоса света падала из кабинета отца Грега.

– Таксист сказал, он привез тебя днем. Ты здесь целый день? – Он потер лицо и вздохнул. – О’кей, ладно. Успокойся. Успокойся, Эйден. Успокойся. – В его голосе слышались свист и хрипотца от спиртного.

Говоря, отец Грег подходил ко мне, и не успел я двинуться, как он схватил меня за руку. Я дернулся, но не смог вырваться. Он привел меня в свой кабинет и закрыл дверь.

– Присядь.

– Я не желаю больше здесь находиться.

Отец Грег сбросил пальто и забрал у меня куртку и шапку.

– Слушай, – сказал он, перекинув их через спинку своего стула, – ты успокойся. Давай поговорим.

Он подвел меня к дивану, но я не желал садиться и водил большим пальцем по матовым медным гвоздикам, набитым вдоль шва на подлокотнике. Святой Августин взирал на меня с маленькой картины на стене. Настольная лампа бросала тусклый конус света на стопку благодарственных писем, написанных отцом Грегом. Они ждали меня, вдруг понял я, чтобы сложить их, наклеить марки и разослать. Тыльной стороной ладони отец Грег отодвинул бутылку скотча и два низких стакана по зеленому настольному планшету, прислонился к краю стола и скрестил руки, отчего его рубашка натянулась на груди.

– Почему ты не хочешь присесть? – спросил он.

– Не хочу, и все.

– Успокойся, Эйден, успокойся. Не волнуйся. Присядь.

– Нет, – произнес я громче.

– Мы сейчас обо всем поговорим. Я не знал, что ты здесь.

– Я думал, вы меня ждете. Вы же сказали мне прийти.

Отец Грег потер лицо.

– О Эйден…

– Вчера. Вы сказали: «Завтра». Я и пришел.

– Вчера ты просто не желал уходить…

– Не понимаю!

– Эйден, успокойся.

– Я думал, у нас нечто особенное. Я думал, что я особенный.

– Так и есть, это правда. Дай мне объяснить.

Я шагнул к двери, но отец Грег толкнул меня в грудь. Я упал на диван.

– Хватит! – крикнул он, привалившись к столу и растирая лицо. – Сиди, пока мы не обговорим все как есть!

Я молчал, силясь отдышаться. Отец Грег смотрел себе под ноги, кивая своим мыслям.

– Ты не хочешь идти домой! Ты же этого не хочешь? Ты сам это знаешь.

Я ничего не ответил. Он посмотрел на меня.

– С тобой все будет в порядке.

– Вы всегда так говорите.

– Потому что это правда, Эйден. Это правда.

– Нет, – возразил я. – Вы лгали.

– Неправда. Дай мне все тебе объяснить!

– Вы лгали.

– Нет. – Голос отца Грега показался моложе, в нем появились молящие нотки. – Я хочу, чтобы ты меня понял. – Он подошел, нагнулся положил руку мне на плечо. Потом заговорил тихо, едва не касаясь губами моей головы. – Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Возьми себя в руки. Ты знаешь, с кем ты говоришь. Я никогда тебе не лгал. Ш-ш-ш. Ты мне очень дорог, и ты это знаешь. Ш-ш-ш. – Он вытер лицо пятерней, оттянув отвисающую кожу. – Ну, ну. Успокойся. Подыши. Вот, вот, так хорошо. – Большим пальцем он вытер мне слезы и принялся тереть пальцем в углу рта, прижав ладонь к щеке. – Ты особенный, Эйден, – тихо продолжал он. – Не забывай, как я о тебе забочусь. Просто помни об этом. Мы же все можем понять, да? – Его рука скользнула по моей шее и схватила сзади за волосы. Он мягко потянул за них, задевая рукавом рубашки мой лоб. Его пот. Сдерживаемое, пропитанное скотчем дыхание. Я затрясся. Спустя мгновение он сказал: – Ты же никому не говорил, нет? Ничего не говорил? – Я покачал головой. – Знаешь, что со мной сделают? – продолжал он. – Ты же не хочешь, чтобы мне было плохо?