Селена, дочь Клеопатры - Шандернагор Франсуаза - Страница 59

Итак, Селена отчетливо помнила эту накидку. Так же как и восковые маски на погребальной церемонии отца. Эти бледные «образы», которые несколько месяцев назад она обнаружила в Тимоньере, достали из шкафов, и их надели на лица незнакомые люди, облаченные в ненастоящие доспехи или в широкие черные одежды. Создавалось впечатление, что духи всех Антониев молча склонились над гробом самого выдающегося из них.

Грандиозные похороны. Хотя Клеопатра и была заточена на краю полуострова, она все же добилась разрешения на их организацию и устроила церемонию с царской пышностью, как она привыкла делать все. Но ее дочь этого не запомнила. Тело сожгли на костре или похоронили? Неизвестно. Но точно не забальзамировали, было слишком мало времени. В такой спешке они ограничились тем, что обмыли его, переодели и надушили… Увидела ли она в последний раз черты отца? Заставила ли Царица «внебрачных детей Антония», или, как называли их солдаты армии Октавиана, «маленьких метисов», поцеловать лежавшего на погребальном ложе любимого отца, чтобы растрогать римлян? Селена с силой забрасывала сети в глубину своей памяти и иногда вытаскивала из песков мраморную голову с моложавым профилем и красивыми, ниспадающими на лоб локонами, – но был ли это ее отец или Александр Великий, телом которого, лежащим в хрустальном гробу, она часто любовалась в Соме?

Свою скорбящую мать, свою «последнюю» мать, которую ей никогда больше не увидеть, она помнила только как далекий, стертый временем призрак: женщина в черном, волосы посыпаны пеплом. Без украшений, без золота, без блеска. Хрупкий силуэт, несмотря на большую вуаль.

– Она похудела, сильно похудела, – переговаривались служанки. – Говорят, что она больше не ест, хочет умереть от голода… Кажется, она ногтями расцарапала себе грудь, и в ранах началось заражение.

Даже во время церемонии принцам было запрещено приближаться к Царице: они пали ниц на расстоянии, а личный охранник Октавиана отгородил от них пленницу. Но, по крайней мере, со своего места она могла убедиться, что они еще были живы…

Знала ли она тогда о судьбе старших детей? Были ли они мертвы к тому моменту? Антилл – наверняка да. Что же до Цезариона, то никто никогда так и не узнал об этом. Кроме палача. И Октавиана. И Арейоса, самого признанного и совестливого философа.

Селена не стала вытирать запекшуюся кровь ни со своей туники, ни с волос. Чья рука совершила священный обряд над ее убитыми братьями? Кто налил воды из Нила и произнес слова надежды: «Я избежал зла, чтобы обрести лучшее»? Или их тела бросили шакалам, а головы – воронам, без приношений и без могилы?

Она также задавала себе вопрос, где покоятся останки ее родителей. Не в Мавзолее: когда они умерли, он еще был полон сундуков, статуй, мебели, шелков и саркофагов; Мавзолей ломился от сокровищ, и вокруг него без передышки сновали груженые римские телеги… Возможно, вопреки последнему письму ее матери и всем известному завещанию, римляне навеки разлучили их тела, четвертовали их любовь, разъединили их судьбы?

Как бы там ни было, земля укрыла их и их разум нашел успокоение. А братья? Если никто так и не бросил ни пригоршни пыли на их окровавленные тела, не полил на них очищающей воды? Ведь в таком случае они всегда будут требовать причитающееся. Лишенные траурного плача, их безутешные тени бродили по подземелью, взывая к любимой сестре. Они приглашали ее, манили, но каждый раз, как она была готова броситься за ними и спуститься во мрак пустого города, в катакомбы своей души, ее останавливал голос матери: «Будь смелее, разливайся песней, спасай свою жизнь».

И Селена взяла себя в руки. Она – дочь Клеопатры! Выбросить из сердца. Убраться прочь от колодца. И она выла в тишине, выла от боли, как Гекуба[143], и лаяла, как она, превращаясь в собаку. Однажды она тоже будет кусать, разрывать, пожирать, вырывать глаза, обнажать шею, убивать! И она, в свою очередь, будет жаждать человеческих жертв и крови. Крови убийц.

Глава 38

Когда в Риме стало известно, что Октавиан захватил Александрию, Антоний был мертв, а Клеопатра взята в плен, банкиры сразу же втрое уменьшили процентные ставки: благодаря сокровищам Египта Римское государство снова стало платежеспособным.

Офицеры сняли с детей украшения, все до одного, кроме бирюзовых амулетов самого младшего и крошечного золотого Гора у Селены. Октавиан приказал вынуть камни из оправы и переплавить металл. В Александрии уже чеканили его деньги: на лицевой стороне – закованный в цепи крокодил, символизирующий побежденное царство, и надпись: «Египет взят». У детей отняли и игрушки: в Царском квартале куклы, повозки, обручи и волчки никогда не делались из дерева или свинца, а исключительно из золота, серебра и слоновой кости…

А в остальном с принцами-«метисами» обращались неплохо, держали их под присмотром в покоях и хорошо кормили. Откармливали, чтобы было вкуснее их есть. Новый господин отвел им главные роли в финальном представлении. До праздника они должны быть здоровыми.

Тем более что главная героиня вызывала некоторые опасения: в Синем дворце она все время лежала, не одевалась и отказывалась от еды… Октавиан боялся потерять свою звезду. Римский народ будет разочарован: он привык унижать побежденного, это всегда было изюминкой спектакля. Закованный в цепи великан Верцингеторикс[144] перед Цезарем, или царь Македонии Персей[145], идущий перед своим победителем со всеми детьми, ставшими рабами:

«Дети шли в сопровождении своих нянь и педагогов, которые в слезах протягивали руки к зрителям и показывали, как следует взывать к народу. Среди самых маленьких, – пишет Плутарх, – были два мальчика и девочка, которые в силу своего возраста не осознавали всю степень их несчастья; и чем безразличнее они относились к переменам в своей судьбе, тем больше жалости вызывали. Персей прошел, не привлекая практически никакого внимания, настолько римляне были заняты детьми и порожденным этим зрелищем смешанным чувством, в котором сочетались радость и боль».

Бесспорно, восхитительное ощущение! Живые эмоции, смерть «в прямом эфире» – и это нездоровое коллективное любопытство возведено в ранг гражданской добродетели… С каким наслаждением римляне оплакивали детей Персея! Что вовсе не помешало им задушить македонского царя, предоставив ставшим рабами детишкам умереть в таком раннем возрасте.

Октавиан мечтал подарить народу развлечение не хуже тех, какие устраивали его предшественники: во время своего Триумфа он покажет толпе львицу с львятами. Это будет великолепно: львица на цепи! И значительно оригинальнее извечного бородатого воина. К тому же, если повезет, он сможет продемонстрировать двух львят-близнецов! Такого еще не видели! Сенсационное зрелище, если суметь представить его в выгодном свете. Октавиан уже попросил Мецената, неофициального правителя своей столицы и одновременно ответственного за развлечения, обдумать, как лучше выставить напоказ эту красотку. Поэтому даже речи не могло быть о том, чтобы его звезда выскользнула у него из рук, заморив себя голодом! Он приказал донести до нее недвусмысленное послание: если она умрет, то он убьет детей.

Покорившись, Клеопатра снова начала есть и принимать все приписанные Олимпом лекарства; к ней приставили стражу из людей Октавиана: тело пленника принадлежало тюремщику.

Тело Селены теперь принадлежало только ее мертвым. Они жили в ней, пока она, охваченная жаром и с гноящимися глазами, в забытьи лежала на походной кровати в глубине помещения, где были собраны все дети со своими последними слугами.

– Это началось в тот день, когда солдаты пришли за Иотапой, – объясняла Сиприс врачу. – Должна вам сказать, что можно только догадываться, куда они повели малышку после убийства Антилла… Ее отец больше не царь Мидии! Что римляне с ней сделают? Тоже убьют? Словом, мы с принцессой начали кричать. А Иотапа молчала – как всегда… Таус и Тонис не теряли головы и помогли ей упаковать несколько вещей, но Селена начала дрожать с ног до головы. Мой бедный Олимп, ты наверняка знаешь, что она себе представила!.. Уже целых два дня она не открывает глаза, с того момента, как сириец Десертайос принял командование нашими стражниками. Ладно, все здесь знают, что сделал сириец, – вытянул меч из живота еще живого Антония, чтобы отнести Октавиану оружие и получить вознаграждение… Этот негодяй даже не дождался, пока у хозяина перестанет течь кровь! Ах, горе! Подумать только, когда бедный император очнулся с распоротым животом, он даже не мог покончить с собой: ни кинжала, ни меча! Несчастный, ему понадобилось время, чтобы умереть! Вероятно, он просил перерезать ему горло… Слушай, Олимп, а ты знаешь, что сказали друг другу Царица и император там, в Мавзолее? Говорят, это было так красиво… Ох, беда! Мы обсуждали это со служанками, конечно, но когда принцесса увидела в передней Десертайоса, она взвыла. Да, именно взвыла. Не шевелясь. Вот так: «О-о-о!..» И больше не останавливалась. А когда я подошла попросить ее закрыть рот, она закрыла глаза. И открыла их только два дня спустя, чтобы посмотреть, как уходит Иотапа, и снова закричала! Заметь, я говорю «закричала», но когда она в таком состоянии, то это скорее похоже на вой пса по покойнику. Собаки… Я тщательно протираю губкой веки, чтобы расклеить их, и омываю питьевой водой, как всегда делаю. Но эта лихорадка… Я даже не смогла показать ей, что мы нашли под матрасом Иотапы: три кости из серпентина и красивый конус из мавретанского дерева, которые считались потерянными во время наших переездов. Ах, Иотапа, она воровала так же легко, как другие дышат! А когда я сказала принцессе, что обнаружился стакан Цезариона, она опять начала кричать. До такой степени, что разрывались легкие! А я думала, что обрадую ее! Она обожала этот маленький стакан, носила его, как священник Исиды носит вазу со святой водой! И вдруг… Ах дети, дети, они бывают такими переменчивыми!