Селена, дочь Клеопатры - Шандернагор Франсуаза - Страница 46

Он больше не носил тогу. Отказывался причесываться и даже бриться: хотел оставить бороду скорбящего. Он вдовец, потерявший друзей, славу и надежду. И молодость. Он пил…

Встревоженная Клеопатра, для которой его дверь была закрыта, отправляла ему сообщение за сообщением. То приглашение на ужин, то просьбу присоединиться к празднику, устроенному в честь детей, или просто предложение побеседовать. Он ничего не читал из этих длинных посланий. Гонцам Царицы не позволялось даже переступить порог Тимоньеры: им возвращали свиток с нетронутой печатью…

Каждое утро, в одиночестве просыпаясь на супружеском ложе, Царица опасалась узнать о смерти своего мужа. Как только она поднималась, тотчас отправляла к нему нового посыльного и взглядом провожала корабль, пока тот не скрывался в тени храма Посейдона. Таким образом, кого только не направляла Клеопатра к Антонию: евнухов, философов, греков, египтян, римлян и даже самых очаровательных служанок… Он никого не впускал. И она даже не могла ему сообщить, что у нее возник блестящий план по спасению их семьи – план, который они с Цезарионом уже начали воплощать в жизнь. Это был настолько смелый замысел, что на его реализацию уходило все ее время и деньги: ведь она решила ввести свой флот в Красное море!

Со времен первых Птолемеев Красное море с озером Тимсах соединял небольшой канал, расположенный в пятидесяти километрах к югу от Пелузия. Несмотря на то, что он был почти полностью занесен песком и становился полноводным только к Средиземному морю, Царицу трудно было остановить. Ей казалось, что будет совсем нетрудно переместить корабли с одного моря к другому, воспользовавшись каналом там, где он еще есть, и волоча суда по песку там, где он закончился.

– Разве Ганнибал не пересек Альпы на слонах?

– Это был Ганнибал… – возражал Цезарион.

– И что? Теперь будет Клеопатра! Когда ты был маленьким мальчиком и впадал в уныние перед тяжелой задачей, я никогда не позволяла тебе отступать, а ты протестовал: «Но у меня не получается, мама!» Что я отвечала?

Он улыбнулся:

– Ты говорила: «Если бы от этого зависела твоя жизнь, у тебя бы получилось!»

– Сейчас дело так и обстоит: благополучная реализация этого плана спасет наши жизни. Вот почему мы к этому пришли. Осуществимо это или нет, но мой флот пересечет пустыню от Пелузия до Героополя! Октавиан пока находится в Афинах, сейчас зима, а значит, у нас в запасе есть несколько месяцев.

– А потом? Что мы будем делать, когда корабли прибудут в Красное море?

– Потом мы доберемся до моего африканского порта Охотничья Птолемаида и подождем летнего ветра. Как только он подует в сторону страны тигров, Индии Александра, мы сразу ею завладеем… Что касается самого Александра, то хрустальный гроб с его останками я намерена взять с собой: не оставлю римлянам великого царя! Я также не оставлю им Антония, по крайней мере живым. Пойми, Цезарион, он нужен мне, чтобы завоевать Индию… Нашим солдатам необходим полководец, а ты даже не начал военное обучение. Мы с тобой хороши лишь для того, чтобы управлять и проявлять свою гениальность: корабли, летящие над землей, словно птицы, – задумка женщины и ребенка… А для серьезных вещей нам нужен мужчина. Ведь когда Марк сражается, он больше чем мужчина, он – лев. Такой красивый, такой отважный! И пусть сейчас он находит удовольствие в уединении и не отвечает ни на одно из моих посланий! К счастью, пока не отправляет в ящиках головы моих посыльных!

И она смеется над своей шуткой, они смеются вместе, сын и мать; смеются над Антонием безо всякого злого умысла.

– Но я знаю, как выманить этого медведя из берлоги. По крайней мере одна идея у меня есть…

Эта идея состояла в том, чтобы туда, где все потерпели неудачу, отправить Селену. Похорошевшую, украшенную, наряженную Селену, которая сама пересечет море в царской галере: обезоруживающее безоружное дитя, маленькая Антигона[133], готовая вести на край земли своего побежденного отца.

– Думаешь, он сможет устоять перед такой картиной?

Однажды она вспомнит, как часто выуживала из памяти ощущение прохлады александрийских волн на коже. Значит, она опускала руку в воду, когда корабль вез ее к отцу?

Воспоминание о пронзительном холоде, поднимающемся из прошлого, вдруг возникло во время церемонии Триумфа у подножия Капитолия; позже оно овладевало ею каждый раз, когда по приглашению Октавиана Цезаря она отправлялась в берлогу «Принца» по подземным сооружениям Палатина[134]. Все такое же леденящее воспоминание, от которого моментально немели пальцы. Та же соленая едкая влажность, разъедающая сердце и наполняющая разум: вдалеке она замечала сияющий белый мраморный дворец, к которому никогда не доберется…

Однажды она вспомнит, что на протяжении долгого времени ее тело помнило вкус моря – такой сильный, что даже десять лет спустя, желая стереть эту горечь, она облизывала губы и вытирала их тыльной стороной руки.

Потом это когда-то возникшее чувство исчезло, так же как и воспоминания о прошлом: о Тимоньере, о повторяющихся путешествиях через Большой порт к закрытому дворцу и о проведенном там времени. О той далекой поре, когда она возвращала отца к жизни, она не вспомнит ничего, кроме этого отвлеченного представления о былых воспоминаниях.

Глава 27

Он видел, как умирал – если и можно использовать это выражение, то только по отношению к Антонию. Целый год агонии.

Он видел, как умирал. Короткими угасаниями. Небольшими частями. Он терял все: союзников, города, друзей, даже вольноотпущенных, одного за другим.

Между двумя потерями и двумя самоотречениями произошло возрождение его смелости. Клеопатра вдохнула в него свою собственную энергию: каждый день был для нее новой авантюрой. Как Исида, она дарила вторую жизнь мертвым и надежду – отчаявшимся. Чтобы вернуть Антонию иллюзию незыблемости Птолемеев и вновь обретенной силы, ей стоило лишь появиться перед ним в праздничном наряде, добавить блеска, выставить напоказ детей и приумножить празднования. В течение долгих месяцев с большим или меньшим успехом ей удавалось внушать супругу надежду на чудо, хотя он весьма здраво смотрел на вещи: разве Октавиан, говорила она, не столкнулся с восстаниями по всей Италии? Он был вынужден покинуть Родос и в спешке добираться до Бриндизи – то есть возвращаться; и кто знает, что может затем случиться? В любом случае никто, даже Цезарь, не смог взять Александрию силой. Нужно просто держаться как можно дольше. А если… То жить и сражаться до последней секунды.

Но без помощи Селены она не смогла бы зажечь в Антонии волю к борьбе после тридцати лет войны.

Каждое утро на рассвете (Царица полагала, что в это время у дочери будет больше шансов застать его трезвым) маленькая принцесса садилась в лодку с двенадцатью гребцами. С легким хлопаньем весел по волнам суденышко покидало спящий дворцовый остров и устремлялось к восходящему солнцу. Наряженная, как для жертвоприношения, Селена стояла в носовой части – одна, лицом к солнцу.

В двухстах метрах перед ней волны бились о дамбу Посейдона. В конце – Тимоньера. В глубине виднелся мыс Локиас и ступени Царского порта. В этот час они были покрыты тенью и выглядели почти черными. Солнце еще не поднялось над стеной, но уже начало освещать край пирса и белый мрамор дворца Антония.

Сиприс смотрела в окно на удаляющуюся навстречу свету лодку с невидимыми гребцами. Со спины темный неподвижный силуэт Селены с еле заметным нимбом от восходящего солнца был похож на носовую фигуру корабля…

На самом деле девочке нечасто доводилось опускать руку в ледяную воду. Кроме, пожалуй, штормовых дней, когда было невозможно исполнять указания Царицы и в полный рост стоять на галере. Обычно ранним утром воздух был настолько влажным и холодным, а погода такой пасмурной и туманной, что у нее создавалось впечатление, будто ее тело движется прямо по воде, от прохлады леденеют пальцы и что она, царская дочь, постепенно растворяется в зиме, распадаясь, как губка в береговой пене.