Селена, дочь Клеопатры - Шандернагор Франсуаза - Страница 25

Александр запнулся на двух или трех словах, но замысел был трогательным, а намек – лестным. Николай Дамасский показывал себя ловким угодником – а значит, и хорошим наставником, поскольку, к огромному утешению императора, принцы наконец-то стали декламировать Гомера: как раз вовремя! Эту пришедшую из глубины веков поэму школьники учатся читать, ритмично чеканя слоги, эти стихи проникают в их тела раньше, чем в разум: это Тора древних, их Коран, их катехизис.

Антоний провел рукой по кудрям мальчика, которого в конце концов избавили от тиары.

– Ты отлично декламировал, сын мой… Желаю тебе когда-нибудь стать таким же прославленным, как Гектор! А теперь пора идти спать. Отведи принцев на их корабль, – сказал он, обращаясь к Шармион, главной служанке Царицы.

– Дело в том, что… Корабль принцев повез на материк послов Вифинии[99]. Сопровождающих лиц у иностранных делегатов оказалось намного больше, чем мы предполагали, поэтому пришлось…

– И что, дети останутся здесь? Невыносимо! Я больше не хочу жить в этом дворце. Здесь все слишком сложно. Конечно, это же остров! «О, остров – это прекрасно, – говорят дураки, – какая чудесная идея! Это так мило…»

– Это надежно, – ответила Клеопатра, не повышая голоса.

– Надежно? Почему?

– Да, видно, что ты никогда не оказывался в Царском квартале, осажденном чернью. А мы с Цезарем оказывались.

Антоний слишком много выпил и чувствовал себя уставшим. И у него не было ни малейшего желания слышать упоминания о Цезаре от той, которую он только что провозгласил Царицей царей. Как не пришлись ему по вкусу и упреки, высказанные ею по секрету перед пиром:

– Император, твоя речь была безупречной. Но Цезарион задается вопросом, почему ты провозгласил Александра царем Парфии. Царем Армении – еще куда ни шло: мы только что показали всем закованного в цепи Артавазда. Насчет Мидии тоже ясно: этот титул очевиден, поскольку в первом ряду присутствовала Иотапа. Но Парфянское царство – это уж слишком. Я знаю, знаю, что ты планируешь наказать этих варваров за свои чудовищные потери, но утверждать, что ты их покорил!.. Цезарион опасается, что сторонники Октавиана поднимут тебя на смех и заставят заплатить за свои слова…

Цезарион, опять Цезарион! Тем не менее он, завоеватель Филиппов, греческий автократор, император Востока, не опустится до обсуждения мнения тринадцатилетнего мальчишки! Мальчишки, который, между прочим, был обязан ему всем: чем был бы Египет без постоянной защиты его легионов? Парфянской колонией? Римской провинцией? А этот мальчишка – у которого, разумеется, уже имелись придворные, которые стелились перед этими проклятыми монархами, кровавыми деспотами, – этот мальчишка осмелился его судить! Может быть, он даст ему совет? «Да здравствует Республика!»

Лучше было промолчать, а не то он бы многое мог порассказать. Впрочем, у него болела голова. Он не выносил тяжелого запаха свечей и ламп, поэтому подошел к открытому окну, выходящему во двор Трех Водоемов. Занимался рассвет: внизу дородные служанки сновали туда-сюда, наполняя кувшины, старики, присев на корточки, разглаживали метелкой золотой песок, на котором отпечатались следы. Утренний воздух пах морем и смолой; ему гораздо больше нравился этот аромат, чем дурманящий запах нардового масла, которым вчера намазали дверные проемы и кровати. Ему было хорошо от свежего ветра. Он много выпил, это правда, но не до такой степени, чтобы потерять голову. Опьянев, он никогда не становился жестоким. Под действием алкоголя он сразу делался веселым, щедрым, разговорчивым, начинал верить, что ему нет равных, и разговаривал с богами на «ты»; а затем очень быстро впадал в глубокую печаль. В то утро ему хотелось плакать: он давно понял, что никогда не станет для Царицы первым и важнее всех для нее всегда будет Цезарион…

Полно, как бы там ни было, он же не собирался ревновать ее к малолетнему самцу! Да к тому же к пасынку! Он старался не задаваться вопросом, не потому ли Клеопатра отдалась ему, что хотела прежде всего спасти Цезариона. Чтобы защитить жизнь и наследство своего сына, она готова была спуститься в преисподнюю, она бы отдалась Аиду, она бы поцеловала пса Цербера и лобызала бы Сета, убийцу Осириса! Странная Исида!.. Но как ребенок Цезарион не вызывал у него никаких претензий, хотя он видел, что тот полностью вжился в роль: по отцу он из рода Юлиев, а в этой семье все любили поучать! Даже самый великий среди них, Цезарь, в свое время наставлял его: «Антоний, ты не должен пиршествовать до утра», «Забудь ты своих танцовщиц, Марк, брось эту Китерис!», «Ты слишком много говоришь, Антоний, и не всегда по теме…»

Ладно, хорошо, «Парфянское царство»… Ну и что – Парфянское царство? Нужно ли объяснять этим занудам, что речь – это искусство? И дарящий радость Дионис это доказал: искусство и плотская любовь – одно целое. Только что в гимназиуме он, император, занимался любовью с толпой – невозможно контролировать себя во время экстаза! В моменты эйфории он вел себя с Клеопатрой как с «сучкой», но она не обижалась на его слова. Наоборот. Пускай он заблуждался, пускай богохульствовал, пускай оскорблял Ее величество, – она это обожала… И во время его выступления александрийский народ («чернь», как с презрением назвала его Царица), этот веселый, хитроумный дружественный народ прекрасно понял, что Парфия здесь просто пришлась к слову; что они, народ и оратор, вместе давно уже стерли границы, перешагнули рубежи; бог властвовал ими, они грезили Александром, грезили дионисийским Александром, они мечтали и были счастливы.

Царица громко закричала:

– Селена, не смей трогать мои шпильки для волос! Только не их! Никогда!

Селена, единственная из всех детей не уснувшая, открыла маленькую шкатулку, стоявшую на туалетном столике матери, где были сложены изумрудные и гранатовые шпильки для волос, очень похожие на те, которыми она когда-то играла в бреду. А теперь мать накричала на нее и больно ударила по пальцам кисточкой для румян. Малышка, испугавшись, что сделала что-то не так, убежала, рыдая… и наткнулась на ноги отца, запутавшись в его одежде.

– Полно, полно… Не нужно плакать, слезы тебя не украшают!

На ее щеках образовались потеки от черного карандаша.

– Царица не разозлилась, мой бедный осленок, она просто устала. – И подумал при этом: «Что она скрывает в этих шпильках? Почему так испугалась, когда увидела, что ребенок их трогает?» – Мы все устали. Что подарить моей дорогой доченьке, чтобы она улыбнулась? Новую куклу?

Селена энергично помахала головой. Она ничего не хотела. Ничего из того, что было возможно: пусть ее больше не ругают и пусть она перестанет быть царицей. С тех пор как она стала слышать несущиеся вслед все эти незнакомые слова, ей стало казаться, что они проникают внутрь носилок, эти тысячи кричащих ртов, тысячи цокающих языков. Она боялась и думала, что теперь словно чем-то измазана, что она больше не обычный ребенок. Селена осознала, что не все маленькие девочки – царицы, что она другая. И от этого ей было страшно, как тогда, в горячке, и стыдно, словно из глаз снова потек желтый гной. Она была грязной и больной…