Гоп-стоп, битте! - Хлусевич Георгий - Страница 42

«Господин Оскар фон Деринг, — тоном, близким к вызывающему, поправляет доктора беременная прелестница, — мой законный муж, а не дедушка».

Смущенный невропатолог извиняется, делает неуместную паузу — считает в уме разницу в возрасте супругов, — приходит в состояние тихого обалдения от предполагаемой цифры, но искусно скрывает изумление. Доктор произносит еще несколько дежурных фраз, мол, пациент больше не нуждается в интенсивном медикаментозном лечении, а нуждается всего лишь… Тут он на секунду задумывается, как будто ждет, когда в Омске произнесут нужное слово, смотрит на часы и произносит: «…нуждается в реабилитации».

Молодая супруга в сопровождении рыжего спутника спускается на бесшумном лифте в просторный вестибюль клиники и садится в мягкое кресло.

— Гельмут, а что такое «реабилитация?» — обращается дама к спутнику, движением кисти предлагая ему занять место рядом с ней.

— Он что, совсем ку-ку? — Гельмут делает маятникообразное движение ладонью рядом с лобно-височным углом черепа. Так немцы характеризуют психическое состояние, которое россияне обозначают обидным вращением указательного пальца у виска.

— Сейчас увидим. Вон его везут.

Жаль ребенка, родившегося малоумным, но куда жальче человека, пережившего свой ум.

Он еще не произнес ни слова, и невозможно было определить, насколько оскудела речь и снизился уровень суждений, но суетливое беспокойство, подергивание головой, не находящие положения руки и тревожно-виноватое выражение глаз — все это свидетельствовало о явном неблагополучии психического состояния.

— А Михаэль не пришел? — Он перевел взгляд с Матильды на рыжую шевелюру Гельмута, изменился в лице, будто вспомнил о чем-то очень неприятном, а на самом деле не вспомнил, тут же забыл про Михаэля и погладил дрожащей рукой теплое запястье жены.

Хорошо, что Оскар фон Деринг не вспомнил детали, предшествовавшие госпитализации, иначе его хватил бы еще один удар с гораздо более тяжелыми последствиями.

…

То злополучное утро мало чем отличалось от предыдущих и ничего плохого не предвещало. Как, впрочем, и хорошего.

Нужно сказать, что все, что было хорошего в начале бурного романа, резко подурнело после официальной регистрации брака потомственного прусского офицера Оскара фон Деринга с чешской немкой Матильдой, урожденной Вашковой-Браун.

Деспотичный и властный в прошлом хозяин незаметно для себя передал бразды правления молодой жене, и вот уже не он — повелитель, господин и фон барон — отчитывал челядь за мелкие прегрешения, а она — бывшая прислуга с гостеприимными бедрами — по-холуйски беспощадно наказывала себе подобных.

Казалось бы, дед поступил архимудро, завещав недвижимость и большую часть состояния не жене, а предполагаемому сыну. Чтобы держать на коротком поводке до самой смерти. Куда уж мудрей? Но Матильду это обстоятельство ничуть не смутило. Наоборот. Поскольку ожидаемый сын стал залогом ее личного благосостояния, у нее появились более чем веские причины для сохранения плода, и она, в нарушение строгого офицерского приказа, натянула на эротически бесподобный зад плотные шерстяные трусы.

«Чтобы не застудить бесценный плод», — объяснила непослушание Матильда, и этим логичным с точки зрения медицины поступком умышленно ускорила процесс одряхления старого кавалериста.

Она не отказывала ему в благосклонности — как можно огорчать мужа неисполнением супружеского долга? — но плотные, с трудом снимаемые увядающим кавалером панталоны (самой снимать трусы для греховного соития представлялось убежденной католичке и будущей матери деянием, близким к святотатству) становились непреодолимым препятствием на пути реализации задуманного.

Простые трусы за пять марок девяносто девять пфеннигов убили веру неисправимого сластолюбца в собственную несгибаемость, обесцветили яркие краски жизни и существенно приблизили конец существования.

Еще теплился в немощном теле огонек желания, но остывал в процессе раздевания и без того слабенький накал. После нескольких неудачных попыток у престарелого любовника сформировался обычный в таких случаях невроз ожидания неудачи, и с этого момента жизнь обнажила все печали свои и утратила смысл.

Alte geile Bock[37] утратил способность предаваться похоти. Угрызения совести отяготили клинику возрастных изменений психики и трансформировались в бред самообвинения. Честный прусский офицер впервые в жизни не сдержал обещания и предал внука.

Кто знает, может быть, природа специально запрограммировала слабоумие престарелых, чтобы не изводили себя запоздалым покаянием и не пытались наложить на себя руки от непереносимого стыда за содеянное в жизни? Несомненно, это предположение требует фундаментального исследования, но одно можно сказать с уверенностью: частичная утрата объективного восприятия функционально подобна подушке безопасности. Забыл, значит, не совершал. Почему спросил в больнице полубезумный: «А Михаэль не пришел?» Потому и спросил, что память стерла факт предательства, но намекнула на опасность, исходящую от симбиоза Гельмут — Матильда, и вот на задворках сознания замаячил спасительный образ внука. Внук хороший, добрый, он не такой, как эти злые и неблагодарные. Он спасет и накажет злодеев.

…

Старый кавалерист начинал день с посещения конюшни. В то злополучное утро он забрел к ковалю и указал на якобы неправильно выполненный отворот.

Отворот — тонкая пластина для лучшего укрепления подковы — был выполнен идеально и надежно защищал подошвенный край от повреждений, но находящийся в дурном расположении духа хозяин долго и нудно распекал мастера. Наконец он смягчил нотацию испанской пословицей: «Из-за гвоздя теряется подкова, из-за подковы — лошадь, а из-за лошади гибнет всадник», — и отправился дальше. Зашел в стойло к племенному жеребцу и увидел в кормушке нечищеную морковь. Морковь не только не почистили, ее не помыли! Злобный аффект, не до конца купированный нравоучительной испанской пословицей, снова достиг апогея и активизировал двигательную функцию ветхого организма.

Дед резво обежал денники, на ходу репетируя детали предстоящего разноса. Он укажет этому рыжему разгильдяю на недопустимость его поведения. Сначала ткнет его рылом в кормушку с нечищеной морковью и только потом объяснит этому Faulenzer[38], что нечищеная морковь является основной причиной гельминтоза. О, он знает, как заставить работать нерадивого! Он объяснит ему механизм возникновения параскоридоза и стронгилятоза и пообещает вредителю вычесть из жалованья стоимость лечения элитного жеребца.

Подобно многим престарелым, дед не только шевелил губами на бегу и энергично жестикулировал — он еще и кроил соответствующее монологу выражение лица.

Рыжий Гельмут на рабочем месте отсутствовал. Только одним словом можно было охарактеризовать происшедшее, и слово попахивало немедленным увольнением прогульщика. Саботаж — вот как называется подобное поведение. Но где саботажник?

Дед забежал на сеновал — пусто, вернулся в дом, прошел на половину прислуги — никого, кроме кухарки.

Поднялся, задыхаясь от быстрой ходьбы, на второй этаж и замер, увидев отражение в громадном зеркале гостиной.

Ложь — дама коварная и безгранично мстительная. Рано или поздно она всегда наказывает лжеца. И чем большую выгоду получил лжец в результате обмана, тем страшнее и неотвратимее месть.

Казалось, любовники продумали обман старика до мелочей. Они точно знали время, необходимое хозяину для инспекторской проверки конюшни. И выбрали место для свиданий не в спальне, не в каморке Гельмута, а в гостиной, потому что из окна можно было наблюдать выход старого рогоносца из крайнего денника. Все рассчитали до мелочей, а он взял да и возвратился незамеченным, потому что вышел не из конюшни, а с сеновала.

Матильда не была влюблена в Гельмута. Она вообще никого не любила и использовала конюха исключительно в качестве осеменителя и необходимого полового партнера. Необходимого, потому что прочла в женском журнале, что регулярные занятия «этим» продлевают молодость и весьма полезны для здоровья.