Гоп-стоп, битте! - Хлусевич Георгий - Страница 23

Сергей вернулся один. Подозрительно быстро. Сел у окна, взглянул в темень за стеклом, почувствовал щекой взгляд Михаэля.

Михаэль заметил кровавую ссадину на костяшке указательного пальца правой руки.

— Что у тебя с рукой?

— Поцеловала. Будешь ее?

«Солдатикам не предложил. Я должен быть ему признателен за такую милость? Или? Не знаю, как тут у них нужно вести себя в подобных обстоятельствах». Михаэль отрицательно мотнул головой.

— Как хочешь. Вообще-то, она не рабочая.

Михаэль не понял, но догадался, что означает это выражение. Одно из двух: либо девушка оказалась недостаточно темпераментна, либо пьяна настолько, что не могла адекватно реагировать на его действия. Из-за этого он ударил ее в лицо? Рассек руку, значит, попал по зубам. Может быть, разбил ей губы. Нет не из-за этого. Она его не хотела.

Он представил молчаливую борьбу в купе. Вот он сдирает с нее плотные джинсы, а она не дает себя раздеть. Или дала, но он настолько пьян, что ничего не может, и тогда предлагает ей… Она не соглашается, и он ее бьет. А теперь она лежит, и у нее на одной ноге джинсы, а другое бедро… Михаэль живо представил себе ее оголенность…Verdammt — проклятие! Он, кажется, становится таким же, как этот скот. Ну конечно, он испытал любопытство, смешанное с желанием. Verdammt! Ему хотелось убедиться, что нарисованная его воображением картина соответствует действительности, и он с трудом удержался от искушения пойти и заглянуть в служебное купе. Почему она не выходит? Спит или стесняется разбитого лица?

Михаэль забрался на полку и закрыл глаза. Тоска. Неприкаянность. Куда он едет? В сибирский холод, стынь, снег, неизвестность? Как жить среди них? А может, пойти в милицию, рассказать все как на духу и вернуться в спокойную, размеренную жизнь на берегу Рейна? А вдруг Хидякин уже умер? Странно, но мысль о смерти Желтого Санитара, в сущности, не взволновала его. Его больше интересовало физическое и моральное состояние скуластой девушки в служебном купе.

Он смертельно устал и впервые за сутки испытал сладкую, предшествующую глубокому погружению в сон дрему (голодное бодрствование минувшей ночью не в счет). Еще немного, и он провалится в небытие…

…Он увидел, как Сергей мнет на ходу сигарету. Вышел за ним в холодный тамбур. Сомнений не было. Таких надо бить. Это ничего, что он тяжелей. «Голова у всех приделана одинаково», — учил их тренер по дзюдо. Скользко в тамбуре? Это же хорошо! Подбил обе ноги сразу, и блондин распластался во весь рост на покрытом инеем железном полу. Не спросил и не удивился, но как-то странно окровавился ртом, хотя его ударили не в губы, а в челюсть. Ухватился за плечо, как кузнечными щипцами, сдавил плоть, и не было сил оторвать от себя окровавленное лицо, разящее перегаром….

— Михаэль! — Сергей тряс его за плечо, обжигая щеку перегарным шепотом.

Михаэль открыл глаза с радостным ощущением избавления от пережитого кошмара.

— Ну ты спишь, как хорек! Слушай, я выхожу. Подъезжаем к Тюмени. Я тут тебе на полях желтой прессы свой адресок нацарапал. Будешь в наших краях, заезжай. Ты правильный мужик. Меня не обманешь. У меня глаз приметливый.

Сунул ему в руку самодельный конверт из газеты и пошел к выходу.

Михаэль взглянул на соседнюю полку и не обнаружил на ней спортивной сумки. Значит, она уже вышла. Жаль, что он проспал этот момент. Очень жаль.

Зевая, открыл сложенную тугим солдатским треугольником газету с адресом.

Две крупные банкноты скользнули на грудь и, закручиваясь вокруг своей оси, точно сорванные ветром стручки акации, бесшумно спланировали на пол вагона.

Вскочил, поднял купюры, побежал по коридору, перепрыгивая через стоящие в проходе чемоданы. Выглянул из-за спины проводницы.

Сергей не успел отойти далеко.

— Сергей!

Тот обернулся.

— Деньги зачем?

— Тебя будут встречать в Омске?

— Нет.

— Ну и куда ты в такой мороз в твоих туфельках пойдешь?

Махнул рукой и спустился в переход.

Воздух привокзальной площади был так холоден и так насыщен выхлопными газами двигателей автомобилей, работающих на холостом ходу, что у Михаэля запершило в горле, и он закашлялся.

Тонкие подошвы летних ботинок мгновенно приняли температуру окружающей среды, и возникло впечатление, что он стоит босиком на грязном снегу. Замерзли кончики ушей. Растер их пальцами и спрятал руки в карманы. Огляделся.

Синее марево. Не из-за бензиновых ли испарений? Нишьт гут! Пар изо рта при дыхании. Заиндевевшие ресницы рядом стоящей девушки.

Перехватил ее удивленный взгляд.

— Скажите, пожалуйста, где здесь можно купить зимние ботинки?

— А вот, рядышком. Спуститесь в подземный переход. Ленинский рынок через сто метров. — Улыбнулась. — А перчатки и шапку купить не хотите?

— Хочу, но боюсь, денег не хватит.

— А вы купите не меховую, а самую дешевую лыжную шапочку. Уши не замерзнут.

— Спасибо. Я пошел, но если мне не хватит денег, пустите меня к себе погреться?

— По закону гостеприимства — да. Вы прибалт?

— Почти. А что? Заметный акцент?

— Не только.

— А что еще?

— Не знаю, но чувствую.

— Правильно чувствуете. Я тоже чувствую, что просто обязан познакомиться поближе, — не знаю, подают ли руку незнакомым девушкам в Сибири.

Извлек кисть из теплоты кармана, не решившись протянуть ее для рукопожатия.

— Подают, подают — варежку только холодно снимать, и пригласить вас к себе погреться не могу. Родители строгие.

— А как строгие родители назвали свою прелестную дочь? Меня, например, назвали Михаэлем, а вас?

— Леной.

— Очень приятно, Лена. Вы знаете, я никогда раньше не осмелился бы заговорить на улице с незнакомой девушкой. Что-то происходит со мной в России. Не пойму что. До свидания.

Махнул рукой, спускаясь к переходу и коря себя за болтливость. Кажется, он начинает бравировать своим иностранным происхождением. Это в его-то положении?! Нишьт гут. «Что-то происходит со мной в России». Кокетство? Бахвальство? Похоже. С другой стороны, должна же быть зацепка для разговора? Должна. И разговор необходим. Иначе ему не интегрироваться.

Зашел на территорию рынка.

«Семь одежек и все без застежек» — пришла на ум русская загадка при виде многослойно одетых для сохранения телесного тепла продавщиц. Казалось, румяных торговок, в массе своей прехорошеньких, совершенно не тяготит ни работа, ни чудовищный мороз.

Отметил про себя, что немки не используют так много косметики. Не потому ли кажутся блеклыми по сравнению с русскими? А приятных немок не меньше, но они все по офисам и солидным кабинетам. Уважающие себя красивые немки не шляются по улицам и не торгуют на рынке. Они ездят сами или их возят в дорогих машинах. Там умеют выгодно распорядиться очарованием.

Нет, ложь! Он лжет себе, прекрасно понимая, что русские — это совсем другой сорт женщин.

Они весело переговаривались, курили (как это, должно быть, вредно на таком морозе), покупали у снующих между палатками продавцов горячий кофе, чай, пирожки.

Девушка с воспаленными (скорее всего, от недосыпа) глазами пила из горлышка пиво и тоже была весела. Ни малейшего признака уныния на прелестном лице.

Мужчины оставляли желать лучшего. Сложены они были хорошо и по комплекции не уступали немцам, но бросались в глаза очевидная несвежесть лиц и неухоженные рты. И удивляла не столько желтизна зубов, сколько их отсутствие.

«Плохая водка в неумеренном количестве, дрянной табак, дорогая стоматология — и результат налицо», — обобщил наблюдения Михаэль и подошел к обувной палатке.

Он не спросил цену приглянувшихся теплых ботинок. Ему казалось, что он понял самое важное: русские женщины, может быть, и вправду «по одежде встречают», но провожают не по уму, а по своим женским ощущениям. Они не избалованы учтивым отношением. После случая с Зиной у Михаэля создалось впечатление, что русские мужчины относятся к своим красавицам не только с чувством необъяснимого превосходства, но и с еще менее объяснимым презрением. Почему? Это еще предстояло выяснить. Особенно интересно будет разобраться в психологии тех, кому подобное отношение нравится. Сергей из Тюмени хамил, сквернословил в присутствии Зины, а она — педагог — не возмутилась, не оскорбилась…