Тайный знак - Жукова Алёна - Страница 36

– Помнишь, Таня, как ты первый раз приехала к нам? – спросил Федор с грустью. – Тогда ты была не одна, а с Костей, Царство ему Небесное. Вот, посмотри. – И он протянул Карпинской довольно большую фотографию.

Таня схватила ее и прижала к сердцу:

– Господи, это было совсем недавно!

Она не заметила, что через ее плечо на фотографию смотрит Ася. И тут все услышали то, чего никто не ожидал и что сразу все объяснило. Ася ткнула в изображение Кости и сказала: «Папа». Потом помолчала и добавила: «Мой папа Костя». Маша тут же стала оправдываться: мол, девочка уже не в первый раз реагирует на фотографии мужчин таким образом, для нее все папы, но Ася посмотрела на нее как на дуру.

– Маша, это мой папа, – упрямо повторила она, – а другие – не папы. Глупостей не говори.

Таня охнула и схватилась за сердце. Петровский стукнул ладонью по столу, аж подпрыгнув:

– Ну, конечно, посмотрите на ее глаза, губы. Она же копия Кости. Как ты раньше этого не замечала, Таня?

Татьяна разрыдалась, прижав голову девочки к груди. Она Котина дочь! Она моя родненькая! Теперь все понятно, почему он сорвался той ночью, понятно, куда ехал. Господи, почему он не сказал? Я бы все поняла, господи…

Девочка тоже всхлипывала, прижимаясь сильнее к Татьяне. Они что-то шептали друг другу на ушко и обнимались.

Подхватив Асю на руки, Таня ушла. Этой ночью они обе долго не могли уснуть и откровенничали, как старые подружки, делясь памятью о человеке, которого любили.

Потом сон наконец сморил девочку, а Татьяна до самого рассвета гуляла по берегу. В темноте Черное море действительно было черным, как смола, и таким же, как смола, густым и вязким. Сонно накатывая на песок, волны перешептывались и откатывались обратно. Танины щеки, мокрые от слез, так и не высохли до утра: в эту ночь не было ветра…

Они вернулись в Москву другими. Ася вспомнила, что мама и папа звали ее Настей, и по документам стала Анастасией Константиновной Колчиной, официально получив отчество и фамилию отца. Но имя Ася уже прочно закрепилось за ней, она к нему привыкла и менять не захотела. В свои три с половиной года девочка хорошо говорила, а к пяти годам научилась бегло читать. В семь лет она пошла в первый класс, и ей очень нравилась школа, особенно уроки рисования.

С каждым днем Таня все яснее замечала в приемной дочке сходство с Костей и от этого любила ее еще больше. Ася отвечала такой же привязанностью. Всем вокруг она готова была рассказывать, что ее «вторая мама» самая добрая и самая красивая, и еще она артистка и все ее знают. Единственное, что омрачало, с точки зрения Аси, их семейную идиллию, так это приезды Венечки, которого Ася про себя называла Вонючкой. Он больше четырех лет «окучивал» Татьяну. В тот день, когда стало ясно, что Венечка наконец дожал и Татьяна согласна выйти за него замуж, Ася долго и безутешно плакала. Причину слез она не раскрыла, а Таня поняла по-своему: ревнует ребенок. Но дело было в другом.

Асе стали сниться сны, которые повторялись чуть ли не каждую ночь. Сны были настолько реальными, что поутру она заглядывала за шкаф, надеясь обнаружить в стене дверцу, из которой к ней по ночам приходили две женщины – одна старенькая, другая молодая. Старушка была одета во все черное, а молодая, как царевна, во всем золотом и с розой в руках. Они были ласковые, рассказывали сказки, которые, проснувшись, Ася забывала, однако кое-что в памяти оставалось и всегда сбывалось.

Однажды утром она проснулась в слезах и бросилась к Маше на кухню:

– Машенька, родненькая, прошу тебя, не уходи! Можно я сегодня в школу не пойду, мы с тобой посидим, почитаем. Я розочку тебе нарисую, как у царевны в руках, красненькую. Пожалуйста! – поскуливала девочка, тычась мокрыми щеками в Машин фартук.

– Что значит «в школу не пойду»? Заболела, что ли? Дай-ка лоб. Ах ты, симулянтка! Нормальный лоб. Бегом собираться, у меня дел по горло. Сейчас в школу тебя отведу, а потом в химчистку, в прачечную, на рынок.

– Не уходи-ии-и, – заныла Ася. – Царевна сегодня розочку в ямку бросила, а там ты лежишь, мертвая.

Маша осела на табурет:

– Это тебе, что ль, приснилось?

Ася закивала.

– Плохой сон, что скажешь. Но сны врут, деточка. Мне вот недавно снилось, что я на красивом пароходе уплываю в кругосветное путешествие, и что? Пустой сон. Ты иди умойся. Позавтракаем и пойдем по своим делам. А умирать всем положено, только кому в какое время – неведомо.

Встречать Асю из школы Маша не пришла. Учительница позвонила Тане в театр. Предчувствуя недоброе, Таня сорвалась с репетиции и приехала за дочерью. Из учительской вывели зареванную Асю, и первое, что Таня от нее услышала, было: «Маша умерла, потому что меня не послушалась».

Учительница прошептала на ухо Татьяне:

– Она очень странно ведет себя с утра, все время плачет и говорит о смерти няни. Что с Марьей Ефимовной случилось? Здорова ли?

У Тани по спине пробежал холодок.

– С утра все было в порядке, – ответила неуверенно. – Видела, как они выходили из дому. Маша вела Асю в школу, потом собиралась по делам. Странно. Вы говорите, что Ася с утра твердит о Машиной смерти, но утром все было в порядке. Где же Маша?

Только к ночи выяснилось, что на трамвайной остановке нашли женщину, которая сидела на скамейке, прислонившись к дереву, словно спала. Ее заприметил водитель трамвая, проезжая эту остановку по третьему кругу. У Маши случился обширный инфаркт с разрывом аорты – мгновенная смерть. Таня и Ася лишились близкого человека и надежной помощницы. То, что Ася напророчила смерть няни, вылетело из Таниной головы в похоронной суете. Никто с расспросами к Асе не приставал, а жаль. Она могла бы рассказать, что после пророческого сна чувствовала, как палочка на груди стала холодной, как лед, а потом, когда все произошло, словно оттаяла.

После смерти Маши сразу приехал Вениамин, который понял, что настал его звездный час. Он взял на себя все домашние заботы – готовку, уборку, стирку: тут очень пригодился опыт старого холостяка. Теперь он уезжать не собирался, предложив Тане сначала помощь по хозяйству, а потом руку и сердце. И Таня согласилась.

Накануне их помолвки Асе приснился сон, о котором она не рассказала Татьяне. Так и жила с ним всю жизнь, зная, что в нем все правда: Венечка, трущийся возле мальчиков с маленькими крепкими ягодицами, стянутыми балетным трико, его цепкие руки на их бедрах, влажные губы на детских шеях. Во сне казалось, что он злой колдун, превративший мальчиков в кукол, а иначе почему они не убегают, прочему позволяют делать с собой все эти ужасные вещи? Каждую ночь, перед сном, Ася нашептывала в темноту: «Бабушка черненькая и Царевнушка золотая, сделайте так, чтобы пришел добрый принц и спас нас от злого волшебника Веньки». Принц не приходил, но зато появился Мишка, которого Ася мысленно назначила принцем-освободителем. А случилось это на елке в Кремле.

Обычно, переодев детей в карнавальные костюмы и отправив плясать у елки, родители уходили в буфет, ожидая там окончания праздника. Ася, разодетая царевной, в красивом парчовом сарафане и кокошнике, топталась возле двери, не выпуская Татьяниной руки. Ей было боязно оказаться одной среди шума и беготни незнакомых детей. Дело чуть не кончилось позорным, со слезами, возвращением домой, как вдруг они увидели большую женщину в мохнатой шубе, похожую на медведицу. Еле поспевая за сыном в маске и костюме медвежонка, она кричала ему вслед:

– Миша, постой, ты забыл билетик на подарок!

Таня окликнула ее.

– Ой, Татьяна Николаевна! – Дородная Клава утопила Татьяну в объятиях. – Как я рада! Давно не виделись! А это мой Мишка.

Татьяна, едва не задохнувшаяся от тяжелых и сладких Клавиных духов, взяла за плечики Асю:

– А это моя Ася. Она стесняется. Миша, может, ты поможешь? – обратилась она к мальчику.

Тот стянул маску с раскрасневшегося лица и взял Асю за руку. Сине-бирюзовые глаза Миши светились не хуже лампочек на елке. Ася отцепилась от Татьяны и, как загипнотизированная, пошла за ним.