Тайный знак - Жукова Алёна - Страница 28

Проглотив комок слез, Михаил покатил к дому коляску с больной женой. В тот вечер он долго размышлял над тем, что в Настиной болезни книга сыграла роковую роль. В чудесные свойства книги он уже не верил, проклиная день, когда нашел ее под землей. Не в силах заснуть, он метался в постели, прислушиваясь к тяжелому дыханию жены. Как сделать так, чтобы Настя забыла о книге, Михаил не знал.

Они прожили на даче все лето, и лишь в конце сентября, когда наступили холода, Михаил решил, что пора перебираться в город. За день до отъезда он поехал навести порядок в городской квартире и попросил Серафиму еще раз свозить Настю на речку. Серафима усадила ее в инвалидную коляску и укутала потеплее одеялом. Настя потребовала книгу. Решив, что ничего плохого не будет, если хозяйка посидит почитает у реки, Серафима вынула книгу из сейфа. Выкатив коляску на пригорок, поставила подальше от края обрыва, но Настя попросила сделать так, как Михаил Александрович делает: «Чтобы река под ногами текла». Подтолкнув коляску чуть ближе к обрывистому склону, Серафима села рядом. Спустя четверть часа она заметила, что Настя, недолго полистав книгу, заснула. У Серафимы на душе кошки скребли – никак не могла вспомнить, сняла ли с огня кастрюлю с картошкой. Что воду слила, помнила хорошо, а что дальше – забыла. Если кастрюля стоит на огне, то подгорит или, хуже того, сгорит полностью. Этого еще не хватало! Решила, ничего не случится, если она Настасью Николавну одну тут оставит. Если даже та вдруг проснется, то ни встать, ни повернуться без посторонней помощи не сможет. Успею, одна нога там, другая тут.

Серафима управилась минут за десять, не больше. Когда бегом возвращалась, издали заметила, что коляска исчезла. Еле добежала, сердце чуть не выскочило из груди. Упав на колени – ноги не держали, – поползла к краю обрыва. Глянула вниз и обмерла от ужаса: из воды торчали колеса перевернувшейся коляски, а рядом, улыбаясь и обратив неподвижный взгляд в небеса, покачивалась на волнах Настя; книга была зажата в руках. Серафима закричала в надежде, что хозяйка услышит, но та не отзывалась. Спуститься вниз по отвесному склону Фима не смогла, пришлось вернуться в дом, позвонить Михаилу и позвать соседей на помощь. «Скорая» и милиция приехали не сразу. Все это время Настя так и лежала на воде, словно отдыхая. Не ушла под воду, не захлебнулась. Ее даже не снесло течением.

Следствие затруднялось объяснить, как пострадавшая, будучи, по свидетельству врачей, почти полностью парализованной, могла самостоятельно столкнуть вниз коляску. Не исключали версию предумышленного убийства, даже Серафима попала под подозрение. Был еще один странный фактор: в легких Анастасии не обнаружили воды. Она умерла из-за остановки сердца еще до того, как оказалась в реке. Тогда почему в течение часа удерживалась на поверхности. Что ее держало?

Михаил не чувствовал горя – он ничего не чувствовал. Будто вчера у него были две ноги и две руки, а сегодня по одной осталось. И не знал он, как теперь жить на этом свете одноногим и одноруким.

Фима, мучаясь виной за смерть Насти, решила податься в монастырь – замаливать грех. Перед тем как уйти, позвонила по телефону, который Мишка продиктовал, когда в последний раз приходил. Трубку взяла женщина:

– А ты кем ему будешь, Фима?

– Скажи, няня.

– Ну, жди, няня, сейчас позову.

– Алё, – хриплым голосом спросонок отозвался Миша. – Ты, что ли, Фима? Чего надо? – И тут же осел у телефона.

Обхватил голову руками, выдохнул и, не сказав ни слова, заплакал. Плакал долго, утирая слезы рукавом пижамы, а они лились и лились по небритым щекам.

– Это из-за меня! Это я, сволочь, ее убил. Скотина я, Клава, подлая скотина….

Клава подошла и, как ребенка, подняла с пола, усадила на кровать:

– Тише, тише, Мишань, ну, чего стряслось?

Говорить он не мог, только плечи тряслись. Наконец еле выдавил из себя:

– Мама умерла. Мамы больше нет. Это я ее доконал, это я во всем виноват, я один.

– Ну-ка, выпей. – И она налила полный стакан коньяку.

Он выпил, не морщась, будто воду.

– Никто не виноват, – успокаивала его Клава. – Это жизнь, судьба. Одевайся, отцу сейчас подмога нужна. Поехали.

– Не могу, Клава. Стыдно мне. Сама звони, спроси, когда хоронить будут и где. Сейчас никуда не поеду.

– И то правда, иди приляг, а я к вам на квартиру сгоняю, разузнаю что да как.

Клава пошла одеваться, а Михаил крутился, вертелся, но заснуть не мог. Мысли его, как с ледяной горки, все время соскальзывали в далекое детство. Попытался думать о маме, но почему-то вспомнился Василич и вкус леденцов из жженого сахара. Рот наполнился вязкой слюной, его чуть не стошнило. Горячая испарина выступила на лбу, заныли шрамы, и сразу накатило: печка, жар, книга… Да, книга, над которой ночами сидела мать. Он вспомнил, как капризничал, все хотел помешать ей. Ревновал к этой книге или еще что? Она вставала, ложилась рядом и пела песенку про серенького волчка, хватающего за бочок непослушных детей. Миша прислушался, ему показалось, что под кроватью кто-то дышит. Он с трудом отполз от края, но детский страх подбирался все ближе. Пересилив себя, заглянул под кровать и свалился бы головой вниз, но в последний момент ухватился за одеяло. Еле отполз на середину постели, чтобы волк не покусал – тот, что сидел сейчас в темноте и смрадно дышал.

– Клава, Клава! – закричал, рыдая. – Волка прогони, он там, под кроватью, сидит!

Клава перепугалась: уж не «белочка» ли Мишку накрыла? Легла рядом, придавила теплой грудью, и Миша не заметил, как задремал. Засыпая, думал, что с Клавой ему нечего бояться: она кому хошь, и этому сраному волчаре, пасть порвет…

На следующий день Клава, навестившая свекра, узнала, что Серафима ушла в монастырь замаливать свою вину. Миша, ни минуты не раздумывая, поехал вызволять Фиму, снять грех с ее души. Перед ней он покаялся во всем – что воровал и что стило в скупку сдал. Признался, что отца всегда недолюбливал, чувствуя в нем чужого, а на мать обижался: увезла его от Василича, да и книга для нее дороже всего на свете, даже сына дороже – так он думал.

Серафима слушала, охала и, как в детстве, жалела:

– Слаб ты, Мишаня, ох, слаб. Мучают тебя бесы. А все потому, что дверца в душе крест-накрест не заперта, и ходют те бесы сквозь тебя, как по бульвару: туда-сюда, туда-сюда, – и гадят постоянно. Ты знай: ту дверцу только молитвой закрыть можно. Захочешь – научу. И вот еще что подумала, Господь и без меня тут обойдется, а Настасье там спокойнее будет, если я за Михаилами ее присмотрю. И правда, поедем-ка домой.

Хоронить Настю пришли самые близкие люди, которых было немного. Сестры Прокофьевых давно уже на тот свет перебрались. Дед Егор, которому было под девяносто, держался, как мог, но, вспомнив, что уже вторую жену Михаила хоронит, схватился за сердце и осел на кладбищенскую дорожку. Татьяна Карпинская приехала с мужем Котей. Все стояли перед храмом Воскресения Словущего на Ваганьковском кладбище в ожидании начала заупокойной службы. Серафима сама похлопотала, чтобы по бумагам смерть Анастасии проходила как несчастный случай, а не самоубийство: тяжко болящая она была, не ведала, что творила.

Младший Михаил стоял рядом с Клавой. Увидев Карпинскую, Клава преобразилась, засияла неподобающей моменту улыбкой:

– Ой, здравствуйте, а я вас знаю, вы артистка знаменитая.

– Да-да, здравствуйте, – ответила сухо Татьяна, смахивая набегавшие слезинки. Очень многое было связано в ее жизни с этой лежащей в гробу маленькой долготерпеливой женщиной, подругой, красавицей, светлым человеком.

– Я – Клавдия, а это – мой муж Михаил, – не переставая улыбаться и заискивающе смотреть в глаза артистке, сказала Клава.

Татьяна прищурилась: она хорошо знала, что в последнее время происходило в семье Степановых, знала и про все похождения Миши. Когда они собирались на семейные торжества, Миша, как правило, линял. Она подозревала, что неспроста, да так оно и было. Карпинская всегда казалась Мише высокомерной, ее Котя – полным придурком, а застольные разговоры об искусстве – скучнейшей белибердой.