Сила самовнушения. Как наш разум влияет на тело. Наука и вымысел - Марчант Джо - Страница 66

Вот-вот стемнеет, и я стою у реки, на другом берегу – Лурдский грот. Я нахожусь перед приемным отделением больницы Нотр-Дам – одной из тех, где обслуживают больных паломников, ожидающих начала Процессии Благословенного Таинства. Появляется группа священников, благоговейно несущих круглую белую облатку на золотой подставке, укрытую под узорным кремово-золотым балдахином.

Многолюдно. Священники сходятся на открытой площадке перед больницей, и к ним присоединяется группа людей в инвалидных креслах и на носилках. Их окружает толпа других паломников и туристов, но много больше сидит на стене перед рекой, образуя тянущуюся вдоль берега очередь. Служится короткая служба, затем все направляются к ближайшему мосту. Первой шествует облатка, за нею – носилки с больными, оснащенные кислородными масками и капельницами; затем коляски, толкаемые сестрами милосердия в белых косынках и черных накидках с отчетливо видным красным крестом.

За самыми немощными следуют другие паломники, везомые в синих «колесницах». Есть девочка лет двенадцати, одетая в зеленую куртку и розовые джинсы, волосы собраны в хвост. Она сгорбилось, ее швыряет вперед и назад, но она победно держит за руку мать. Сразу за ней сосет рукав синей кофты мальчонка, лет двух или трех, с копной светлых кудрей.

Ходячие идут следом. Нас сотни в этой процессии, которая медленно движется через мост, после чего змеей огибает большую, увенчанную шпилем церковь, что обозначила местонахождение грота. По пути следования из динамиков льется хоровое пение. Крепкая пожилая женщина подле меня возбужденно выкрикивает: «Аминь! Аминь! Аллилуйя!» – по ходу используя зонтик, как трость.

Мы не заходим в церковь и вместо этого втекаем в нечто похожее на бетонный тоннель. Я диву даюсь, не понимая, куда мы идем. Однако под землей мы сворачиваем за угол, и проход открывается в огромную, размером с футбольное поле, базилику (потом я прочла, что она вмещает 20 тысяч человек). Она сделана из бетона, освещена рядами квадратных прожекторов и по диагоналям укреплена внушительными стропилами.

На стенах висят алые хоругви, украшенные изображениями святых. Сотни деревянных скамей выстроены ровными рядами перед центральной платформой со ступенями со всех четырех сторон, из-за которых она похожа на пирамиду. Она залита светом, на ней стоят большой белый алтарь и серебряная статуя распятого Христа; там же находится золотой шар с фимиамом, из которого вьется и вздымается под крышу серый дым.

Прямо перед платформой выстраиваются те самые синие колесницы – немощные здесь в почете. И вот я вижу сбоку хор, поющий под трубы и орган. Когда начинается служба, на свисающих с потолка экранах появляются увеличенные изображения священников, окруживших алтарь, так что действо видно вблизи; кроме того, происходящее транслируется для верующих всего мира по Лурдскому телевидению.

Мы поем и скандируем на многих языках – латинском, французском, немецком, испанском, ориентируясь на экранные субтитры. Много вставаний, присаживаний, подпевания. В какой-то момент священники в кремовых рясах начинают шествие с облаткой, воздевая ее перед каждой группой и звоня в колокол. Когда они доходят до нашего сектора, все люди вокруг меня опускаются на колени и крестятся.

Я чувствую себя чужой среди всего этого бесконечного пения. Я никогда не была на католической мессе и обычно всячески избегаю религиозных церемоний. Мне не по нраву мысль заменить рассудок и ясное мышление рясами, заклинаниями и таинственными высшими силами. Но в то же время это красиво, это впечатляющий, сильнейший удар по чувствам. Море света; золотые, красные, кремовые, серебряные краски. Сладкий, но дымный аромат фимиама; воодушевляющая музыка; огромная толпа. Синхронизированная физическая нагрузка – встать и сесть, встать и сесть.

Совершенно неожиданно я испытываю сильнейшее чувство общности, как будто нахожусь в центре чего-то намного, гораздо большего. У меня возникает ощущение, что здесь, в этом гигантском зале, мы связаны нитями, которые пронизывают не только мировое пространство, но и время, будущее и прошлое. Тысячи людей вокруг меня, которые никогда не встречались, говорят и поют на разных языках, но в полной гармонии. А их лица посредством телетрансляции облетают планету, и эти мгновения разделяют с нами еще миллионы. Эти песнопения и движения образуют ритуал, который отправлялся веками и, вероятно, продолжится в грядущих столетиях.

Невролог Эндрю Ньюберг утверждает, что подобные обряды являются важнейшим компонентом физического и духовного воздействия, которые оказывают на нас религия и духовность. Он объясняет их мощный эффект тем, что они уходят корнями в глубины нашей эволюционной истории. В животном мире они возникли как брачные ритуалы. Но по мере усложнения нашего мозга, говорит он, мы приспособили их и для других целей, от предродительной вечеринки[14] до церемонии открытия Олимпийских игр. «Часть того, что в итоге осуществляют эти ритуалы, – установление связи между нами», – говорит Ньюберг. Если брачные ритуалы сочетают двоих, то в религиозном или ином культурном контексте они сплачивают общество или общину через единый комплекс действий и верований.

Если говорить о религии, то ритуалы связывают нас так прочно потому, что конкретизируют наши общие абстрактные представления. «Когда вы исповедуете некую веру, это оказывает мощный эффект, – говорит он. – Но если она встроена в ритуал, то переживание становится намного богаче, ибо верование не только мыслится мозгом, но и ощущается телом».

Это может быть не сложнее чтения молитв по четкам, при котором комплекс религиозных представлений сопрягается с физическим актом пересчета бусин. Но ритуалы, очевидно, оказывают сильнейший эффект, когда в них участвуют группы людей, которые выполняют одни и те же действия, как мы в этом огромном подземном зале.

Лурд не обратил меня в веру. Но после посещения этой грандиозной подземной службы я потрясена физической мощью религиозного убеждения. Здесь, в базилике, общее представление преобразовано в нечто видимое, слышимое, осязаемое, пахнущее (и обладающее вкусом для причащающихся). Вера была бы эфемерна, но этот ритуал придал ей материальный вес. Мне вдруг перестает казаться, что так уж трудно принять мысль о мощном воздействии такой веры на организм.

Если физиологические эффекты веры можно объяснить такими механизмами, как стресс и ритуалы, то нужен ли в этой картине Бог? Мы уже наблюдали благоприятные соматические изменения при пользовании программами светской медитации СВСТ и МВСТ, но не теряют ли они чего-нибудь при переводе?

Едва ли это кто-то изучал, но психолог Кеннет Паргамент считает, что духовный аспект вносит различие. Совместно с коллегой Эми Вахгольц он предлагал волонтерам медитировать на конкретное высказывание. Одной группе предложили на выбор фразы духовного содержания «Бог есть мир» или «Бог есть любовь», тогда как другой – сентенции нерелигиозного характера: «Трава зеленая» или «Я счастлив». Волонтеры медитировали две недели по 20 минут в день, после чего Паргамент и Вахгольц проверили их устойчивость к боли. Члены группы духовной медитации сумели продержать руки в ледяной воде почти в два раза дольше (92 секунды), чем группа светской медитации или те, кто столько же времени осваивал технику релаксации{393}.

Во втором исследовании с участием 83 человек с мигренью те, кто месяц упражнялся в духовной медитации, реже страдали от головной боли и лучше переносили боль, чем члены групп релаксации и медитации светской{394}. (Они же испытывали меньшую тревогу и чувствовали себя лучше в целом.) «Содержание играет роль, – говорит мне Паргамент. – Похоже, что духовные высказывания усиливают эффект медитации»{395}. Это небольшие исследования, которые необходимо повторить, но если результаты подтвердятся, то духовный ракурс, по мнению Паргамента, может способствовать снижению эмоционального воздействия боли, помещая ее в больший, более благостный контекст. «Он отвращает сознание от материальных и мирских забот, сосредотачивая его на Вселенной и месте в ней человека», – говорит он{396}.