Убийство моей тетушки. Убить нелегко (сборник) - Халл Ричард - Страница 6

Но не сейчас. Все эти странные инциденты в Ллвувлле, как бы ни были они незначительны, все же оставили странное впечатление. А вот если вдруг – допущение само по себе жуткое – тетка все это подстроила и теперь поджидает моего возвращения прямо на дороге? Ловушка внезапно показалась мне столь вероятной, что, хоть я и был тяжело навьючен – в одной руке канистра с бензином, в другой – бандероль, – без малейшего промедления нырнул через плохо заделанное отверстие живой изгороди прямо в чистое поле. Пасшиеся там коровы и овцы некоторое время развлекались преследованием моей персоны, но мне удалось разом преодолеть перелаз в ближайшем конце пастбища – даже позорно бежать не пришлось.

О событиях следующего часа я предпочитаю не распространяться. Мне пришлось петлять извилистыми тропами только для того, чтобы спуститься в Лощину чуть в стороне от основной трассы. С внутренней географией лесов я – естественно! – знаком слабо, так что слегка заплутал. Несколько раз мне приходилось залезать на довольно отвесные кручи – и немедленно, как полагается в здешних дурацких местах, спускаться резко вниз. В конце концов я сумел благополучно добраться до «Ла-Жуаёз». С каким же удовольствием я поехал обратно домой, создавая мотором столько шума, сколько только можно: пусть тетя за версту услышит о моем триумфальном возвращении! Конечно, одежду потом пришлось сменить, но я благоразумно позаботился о том, чтобы свежая рубашка тоном и фасоном напоминала прежнюю, – не мог же я позволить старухе заметить подмену. Правда, весьма заметную и болезненную царапину от ежевичной ветки на лице замаскировать не удалось. В общем, к вечернему чаю я слегка опоздал.

– Ну как? – с ходу поинтересовалась тетка, даже не удосужившись дожевать кусок пирога. – Хорошо прогулялся?

– Прогулялся? – Льщу себе надеждой, что маневр с удивленно поднятыми вверх бровями мне удался.

– Ну да, вон же у тебя опять какой-то из этих дрянных романов.

– Это правда. – В дискуссию о сравнительных достоинствах французской и английской литературы я не дам себя втянуть хотя бы потому, что ни о той, ни о другой тетя не имеет никакого представления.

– Стало быть, ты за ними сходил! – Она слегка подалась вперед на своем стуле с очень прямой спинкой и пристально, даже агрессивно, уставилась на меня.

Я ответил ей таким же пристальным взглядом.

– Уехал и приехал на машине. Правда, по странному стечению обстоятельств, почти нигде не было бензина. Пришлось несколько метров пройти пешком до Ллвувлла. Потому и задержался.

– Несколько метров, Эдвард?

– Несколько метров, тетя Милдред.

Воцарилось молчание. На теткином лице застыла мрачная гримаса. Она, кажется, очень близко к сердцу приняла проигрыш в нашем соревновании. Я совсем уже было хотел признаться, что ей удалось заставить меня в прямом и переносном смысле попотеть сильнее, чем мне хотелось. Старушенцию это немного утешило бы. Но… пожалуй, нет. Тогда она сразу догадается, что, в сущности, добилась успеха, а это недопустимо.

– Ну и отлично, дорогой. – Ее голос зазвучал неожиданно жизнерадостно. – В таком случае, раз ты не устал, сможешь помочь нам с Эвансом натянуть проволочную сетку над вишнями? Иначе скоро птицы растерзают их в пух и прах. Впрочем, если тебе сейчас не хочется, можем отложить до завтра.

К глубокому сожалению, мое личное участие в этом неприятнейшем ежегодном мероприятии давно вошло в традицию. Видимо, двух человек для такой операции недостаточно, и именно я тут незаменимый помощник, хотя не сомневаюсь, что запросто нашлась бы куча других. Помню, как-то раз я отказался, и что вы думаете? Тетка просто вообще не стала натягивать сетку. Я люблю вишню (она, кстати, нет), а тем летом птицы склевали все ягоды до единой. Однако выбрать для ежегодной пытки сегодняшний день – день, когда тело мое жаждало отдыха, когда послеобеденный сон мой был прерван, ноги болели, руки висели подобно плетям, мускулы были утомлены, лицо поцарапано, когда все естество мое требовало приостановить физическую деятельность, – выбрать такой день, о, сколь это было жестоко!

Но, наверное, тетя не подозревает о том, сколь это жестоко? Я поторопился ответить:

– Не хочется? О, что вы! Я свеж, как огурчик, никогда не чувствовал себя бодрее.

– А по тебе не скажешь, – прокомментировала тетка ровным тоном, но с особой значительностью в голосе, продолжая пристально рассматривать мою царапину.

И вот в эту секунду я вдруг до конца разобрался в своих чувствах по отношению к Милдред Пауэлл. Именно тогда в моей голове сформулировалась фраза, с которой начинаются эти заметки!

Ах, какое облегчение я испытал, излив рассказ об этом весьма характерном происшествии на бумагу. Приступил я к делу вчера после обеда, когда изнурительные события минувшего дня наконец подошли к концу, а закончил сегодня утром. Пожалуй, и продолжу в том же духе – буду делать такие вот слегка беспорядочные дневниковые записи всякий раз, когда почувствую необходимость облегчить разум и сердце. Недавно я узнал, что одна из новейших религиозных сект подняла на щит идею «делиться» – исповедоваться в грехах публично, то есть перед людьми, физически присутствующими в одном с вами помещении. Я же предпочитаю поверять свои беды только безмолвным листкам бумаги, которые никогда не увидит и не прочтет никто другой.

Глава 4

Сегодняшний день был наполнен неприятностями. Тетя находилась в странном настроении, а надо сказать, что я не знаю другой женщины, способной до такой степени заражать своим волнением всё и вся вокруг. С самого завтрака стало ясно: что-то крутится у нее на уме. То казалось: вот она уже на грани того, чтобы высказаться, но сдерживается. То представлялось: она сейчас возьмет и просто рассмеется надо мной мне же в лицо, а кому такое понравится? Естественно, я целый день думал, не имеет ли это ее состояние отношения к событиям вчерашнего дня. Оставляя в дневнике запись, я тщательно взвешивал каждый аргумент за и против такой версии. Возможно, тетка действительно знает о моих недавних приключениях гораздо больше, чем мне казалось? И, соответственно, затея с натягиванием проволочной сетки была просто актом злорадства?

В том, что тетя в принципе способна на злорадство, сомневаться не приходилось, но тот ли это случай? Все же не думаю. Насколько я способен проанализировать факты, лишь два из них могли указать ей путь к разгадке. Первый – царапина; очень странно, кстати, что она о ней не спрашивала и не упоминала. Второй – мое слишком долгое отсутствие. Но, в конце концов, существует тысяча причин, по которым человек может опоздать к вечернему чаю! Например, естественное желание избежать ее, теткиной, компании за столом после того безобразного affaire[11], начавшегося за ланчем.

В настоящий момент из своего окошка я вижу тетку на лужайке. Лужайка представляет собой как бы резкий обрыв между французским окном гостиной и лугом, начинающимся сразу за садовой оградой. Далее, в нескольких километрах за лугом, местами утыканном старыми дубами, под которыми коровы фермера Уильямса лениво укрываются от дневной жары, поднимаются отроги так называемой Широкой горы – длинного холма, лишенного отличительных черт и ничем не заслужившего права именоваться «горою», – сегодня, впрочем, она смотрелась неплохо. На значительном отдалении слева за послеполуденной дымкой неясно различимы три пика, именуемые Гольфами, – они, словно колонны, охраняют границу Англии и Уэльса. Кто-то из теткиных белых голубей сонно воркует, и слабый ветерок шевелит листву в зарослях медных буков. Сейчас тот редкий случай, когда я, к своему удивлению, обнаруживаю: мне почти нравится окружающий пейзаж. Неприятно-тревожный диссонанс вносит только тетка, занятая подрезанием роз. Сама она, если бы знала, что я сейчас испытываю, обязательно во всеуслышание заявила бы: умиротворение моих чувств есть прямое следствие физических упражнений, предпринятых вчера. Ну, собственно, иного никто и не ждал: моя родственница достаточно бестактна, чтобы прилюдно обсуждать даже мою печенку.