Убийство моей тетушки. Убить нелегко (сборник) - Халл Ричард - Страница 29

Второй момент – и он беспокоит меня куда больше – это противоестественное тетино уклонение от данного вопроса. Обычно, если у нее есть повод для недовольства, она использует его в хвост и в гриву. Ни в коей мере не страдает недостатком прямоты. Ухищрения, недомолвки – чей угодно стиль, только не ее. Она говорит все, что хочет, чинит расправу направо и налево – как пресловутый слон в посудной лавке. К ситуациям, столь щекотливым, что и ангелы побоялись бы к ним прикоснуться, она подходит с деликатностью и осмотрительностью парового катка. Бедная тетя Милдред. Savoir-faire[31] у нее ни на грош. Как правило, ни на грош.

Но нельзя не заметить, что в настоящий момент она проявляет необъяснимый дипломатизм. Залегла на столь глубокое дно, хранит столь сверхъестественное молчание, что мне грозит опасность не выдержать и прибегнуть к худшей тактике прений. Правда, прений, собственно, никаких нет – ну, значит, к худшей тактике безмолвия… В общем, чувствую, скоро я совершу что-нибудь неблагоразумное!

Позвольте запротоколировать те немногие беседы, что мы вели на интересующую меня тему.

Первая состоялась за обедом в день моего возвращения.

Начал я, выразив надежду, что прогулка до Ллвувлла доставила ей удовольствие. Довольно-таки глупая, бессмысленная реплика, нельзя не признать. Она выдает такие постоянно, а вот я – никогда. Во всяком случае, старуха не могла не понимать: мне совершенно безразлично, получила она удовольствие или нет. Так что я вполне заслужил ядовитый ответ, какой получил, – слишком уж «подставился» первым ходом партии.

– Да, мой родной, спасибо. Приятно было прогуляться, хоть и ныла лодыжка.

Я пропустил издевку мимо ушей.

– Так вы собирались рассказать мне, зачем вы или, точнее, зачем доктор Спенсер отправил телеграмму.

Тетя вздернула бровь:

– Ты что, еще не был наверху?

– Был, тетушка. Я же переоделся, как видите. Насколько я понимаю, в моей комнате произошел пожар. Но почему из-за него меня вытащили из гостей?

Тут воцарилась тишина. Тетя вперила взор в небольших размеров скромную картину, изображавшую одну из прародительниц нашего рода – даму в голубой шляпке с серым пером, с напудренной прической и приятной мягкой улыбкой. Стена же напротив меня демонстрировала менее привлекательное полотно. Оно представляло какой-то персонаж из Писания – по-видимому, Иакова в момент встречи с молодой женщиной, опять-таки, по-видимому, Ревеккой. Рядом помещался колодец, окруженный темными подтеками краски, которые отдаленно напоминали дубы в пышном лиственном убранстве, – не думаю, что подобные произрастают в Палестине. Иаков склонялся в некоем подобии поклона – такие были в ходу при дворе Людовика Четырнадцатого, а молодица в ответ гадко усмехалась. Позади Иакова стоял верный верблюд – на вид в последней стадии истощения. На морде его играла лукавая улыбка. Верблюд выглядел единственным среди них существом с проблеском мысли на челе – мысль эта состояла в том, как бы отгрызть кусок побольше от нелепой грязной бурой попоны, в которую задрапировал себя Иаков. После чего, насколько я мог себе представить, должна была последовать пикантная сцена, ибо никакой иной одежды на Иакове не имелось. Мне рассказывали, что эту картину взял когда-то мой дед в счет одного безнадежного долга, и я убежден: нахождение такого кошмара на всеобщем обозрении в нашем доме скорее увеличило упомянутый долг, чем покрыло его, но, как бы там ни было, «шедевр» остается на своем месте.

– Особой красоты нет, но ведь он всегда тут висел, – последовал неизбежный ответ тетки, когда я однажды отважился заявить эстетический протест.

Поразглядывав пару минут вышеописанное произведение искусства, я повторил свой вопрос. Прежде чем собеседница соизволила отреагировать, последовала еще одна длинная пауза.

– Имелась в виду твоя страховка, дорогой. Но раз ты решительно все увез с собой, то заявлять претензий, конечно, не станешь.

– Разве это не могло подождать?

Снова молчание. Верблюд оставался готовым в любой момент сорвать с хозяина тряпье. Как завороженный, я много лет ждал этого «любого момента».

– Ты мог бы подождать, дорогой?

Хотелось бы мне точно припомнить, сказала ли она тогда «ты мог бы» или все-таки «это» могло бы подождать. Второй вариант лучше согласуется со здравым смыслом, но, памятуя о той терзавшей душу неизвестности, в какой я пребывал у Гая, склоняюсь теперь к первому. Он звенит в моих ушах, очень похожий на правду. Не хочу даже думать о том, что могло прийти тете на ум той ночью. Нет! Наверняка она спросила: «Это могло бы подождать, дорогой?» Хотя я мог бы поклясться, что слышал местоимение «ты».

На следующее утро вновь был затронут опасный предмет. На сей раз беседу начала тетя – с констатации улучшения своего самочувствия.

– Знаешь, Эдвард, позапрошлой ночью после кофе меня стало так клонить в сон – вот точно как тебя незадолго до этого, помнишь? И у кофе еще был такой странный привкус… – Я бросил проницательный взгляд на ее лицо, но оно выражало благодушную мягкость безо всякого подтекста. – Пожар, конечно, не дал мне уснуть.

– Не расскажете ли вы мне все же, как это произошло, тетя?

– Да нечего рассказывать, Эдвард. Загорелся платяной шкаф, за ним этажерка, ну, а я погасила их. Струей из огнетушителя.

– Даже не знал, что у нас есть огнетушитель – думал, они имеются только в машинах…

– А раньше и не было. Не правда ли, удачно вышло: как раз недавно я обзавелась им? Что-то такое прочитала, и оно навело меня на мысль купить огнетушитель.

– Прочли в газете, тетя Милдред?

– Да, в газете. А может, в журнале. Или в какой-то книге. В общем, неважно – слава богу, он оказался под рукой. Шкаф сгорел дьявольски быстро. Ну что, поел, дорогой? – Тетя уже рвалась вскочить из-за стола и нестись куда-то в своей вечной лихорадочной погоне неизвестно за чем.

– Да. Благодарю. Насчет требований по страховке – наверное, надо подумать. Сегодня этим займусь.

– Лучше не надо, Эдвард. В шкафу совсем ничего не лежало. Книг полис не покрывает, а ковер, в сущности, был мой, хотя ты считал его своим. Так что, по зрелом размышлении, лучше не заявлять претензий. Я так думаю. Ты не согласен? – И она удалилась, унеся поднос и закрыв за собой дверь загнутым вверх носком туфли – обе эти привычки терпеть не могу.

Слуги в этом доме и так недорабатывают – нечего им помогать. А эквилибристика туфлями просто вульгарна.

Однако я уже начинаю нервничать. Не таится ли в ее колкостях скрытый смысл? Естественно, я не собираюсь предъявлять к оплате полис, просто подумал: покажется странным, если такая мысль даже не придет мне в голову. У страховых агентов есть дурная привычка задавать такие неудобные вопросы… Вовсе не хочется, чтобы они слетелись сюда все вынюхивать. Но и тетино мнение, что «лучше не надо», мне тоже не нравится! Уж не подозревает ли она в чем-то меня?

Ах, до чего не помешало бы получить хоть сколько-нибудь внятный отчет – от нее, или от кухарки, или от Мэри. Но нет! В ответ – лишь незамутненные пустые взгляды. Обе служанки утверждают, будто мирно проспали все события, а тетка по-прежнему уклоняется. Возможно (это лишь догадка), «кубики» придали кофе специфический вкус (что тут скажешь? Моему кофе они его не придали), и старушка отпила лишь пару глотков. Поэтому сонливость сперва наступила, но скоро прошла и сменилась даже более бодрым состоянием, чем обычно. В результате, надо думать, первые же признаки пожара разбудили тетю или заставили вскочить с постели, если она просто беспокойно ворочалась. К тому моменту, как она их почувствовала, гардероб уже, наверное, охватило пламя; но ей все же удалось потушить его своим не ко времени подвернувшимся пеногоном. Желал бы я знать – что и где она могла прочесть такого, что подвигло ее пуститься на такую экстравагантную трату? Вероятно, что-нибудь о губительных пожарах в сельских усадьбах… Слава богу, хоть не прочла мой дневник! Ха! Какая, в самом деле, сногсшибательная, щекочущая нервы мысль! Смеюсь прямо над рукописью. Какая жалость, что она купила эту штуку именно теперь. Впрочем, как посмотреть, – ведь если главная мишень плана все равно не спала, какой толк в уничтожении дома? Нет, кто действительно подкачал, так это паршивые «сомнокубики»… Однако не понимаю! Я ведь точно знаю: они эффективны и, клянусь, не дают привкуса. Тревожно как-то. Ведь не знает же она больше, чем делает вид, что знает, правда? Если знает, жизнь моя станет невыносима.