Судьбы и фурии - Грофф Лорен - Страница 81

На премьеру пришло не очень много людей, в основном это были авангардисты. Но, с разрешения директора и после небольшого разговора тет-а-тет с отделом предварительных продаж, Матильда провела все утро и весь день на телефоне, в результате ей удалось заполнить пустые места в зале их друзьями.

До того как погасли огни рампы, атмосфера в театре царила шумная и дружелюбная. Только Лотто мог в последнюю минуту собрать в одном зале три сотни поклонников. Его любили, сильно и крепко.

Теперь, сидя в темноте, она увидела те перемены, которые произошли с ее мужем, когда он думал, что потерял себя. Последние месяцы он так много переживал, что снова похудел и стал тем высоким стройным парнем, за которого она вышла замуж. Занавес поднялся.

И сначала с изумлением, а затем с огромным теплом, граничившим с благоговейным страхом, она наблюдала за тем, как Лотто беззвучно произносит все реплики вместе со своими героями, как меняет для каждого из них выражение лица. Театр одного актера в темноте.

Во время сцены гибели Манфреда лицо Лотто заблестело. Матильда решила про себя, что это был пот, а не слезы, но было довольно трудно сказать наверняка. [Слезы.]

Аплодировали стоя. Восьмерка актеров выходила на поклон снова, снова и снова, но не только потому, что публика любила Лотто, а потому что пьеса получилась волшебной, и это ощущение витало в воздухе.

Когда Лотто вышел из-за кулис, зал разразился таким ревом, что его было слышно, наверное, даже в маленьком баре наверху, куда друзья Лотто, которых умоляли приехать, чтобы занять зал, и которые, приехав, обнаружили, что все билеты проданы, сбежали, чтобы устроить импровизированную вечеринку.

Вечеринка не утихала всю ночь, даже после того как бар закрылся и на улице не осталось ни одного такси. Лотто и Матильда решили пойти домой пешком.

Они держались за руки, болтали обо всем и ни о чем, чувствуя, как из решеток канализации вырывается неприятное, горячее дыхание метро.

– Хтонично! – выдал Лотто. Алкоголь делал его претенциозным, но даже это казалось Матильде милым. Издержки славы.

Было так поздно, что на улице, кроме них, почти не было людей, и им начало казаться, что весь этот город принадлежит только им.

Матильда вдруг подумала о жизни, на которую они, как оказалось, только ступили, о ее изобилии, к которому они только-только прикоснулись и которое все еще оставалось для них неизведанным.

– Ты знал, что вес всех муравьев на Земле приравнивается к весу всех людей? – спросила Матильда.

Матильда, которая обычно не позволяла себе лишнего в выпивке, была немного пьяна. Воистину, это был вечер освобождения и облегчения. Сегодня, когда закрылся занавес, гигантский валун, загораживающий путь в будущее, наконец скатился.

– Когда-нибудь мы все уйдем, а они все еще будут жить, – сказал Лотто, отпивая из фляги. Когда они наконец доберутся до дома, он уже будет пьяный вдрызг. – И муравьи, и медузы, и даже т-тараканы. Они будут править нашим миром!

Он смешил ее, Лотто, который часто и помногу позволял себе лишнее в выпивке. Матильда искренне сочувствовала его печени. Она попыталась представить ее себе, и ей на ум почему-то пришла загнанная и перепуганная розовая крыса.

– Они заслуживают этот дар больше, чем мы, – сказала Матильда. – Мы небрежно с ним обращались.

Он улыбнулся и поднял взгляд. Звезд не было видно из-за смога.

– А ты знаешь, что совсем недавно стало известно, что, кроме нас, существуют еще миллионы других миров в нашей Галактике, в которых тоже может быть жизнь! – Он изо всех сил попытался подражать Карлу Сагану[62]. – Миллионы и миллионы!

Матильда почувствовала вспышку боли в глубине головы, но не могла понять, почему это ее так задело в тот момент.

А вот Лотто видел достаточно ясно и все понял.

[А еще он знал ее. Да, то, чего он не знал, было так велико, что в этом незнании мог бы утонуть целый лайнер. Но кое-что все же знал.]

– Здесь мы одни, это правда, – сказал он. – Но мы все равно не одиноки.

ПОСЛЕ ТОГО КАК ОН УМЕР и Матильда погрузилась в горе на бессрочный период, она случайно нашла в Интернете видео о том, что произойдет с Галактикой через миллион лет. Оказалось, наша Галактика кружится в неком подобии очень медленного танго с галактикой Андромеды. Обе галактики по форме напоминают спирали с завихрениями в форме рук и двигаются вокруг друг дружки, словно кружащиеся в танце тела. Чем ближе они друг к другу, тем выше их скорость и тем больше они выкидывают голубых искр и новых звезд. Но в конце концов галактики «схватятся за руки» и начнут вращаться в обратном направлении.

Их ноги сплетутся, но не собьются, а следующий вихрь родит объятие, а затем – долгое падение и слияние в длинном поцелуе. И когда они достигнут пика и центра всего сущего, родится новая черная дыра.

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО после блистательной ночи премьеры, когда все было так прекрасно, все казалось чудесным и возможным, Матильда вышла купить газету и каких-нибудь сладостей. Она вернулась домой с полной коробкой из кондитерской: в ней теснились pains au chocolat[63], chaussons aux Pommes[64], круассаны и миндальная выпечка, которую Матильда слопала в четыре укуса по пути домой. Она вернулась в их норку с золотым потолком. Дома она успела только налить в стакан воды, пока лохматый со сна Лотто закапывался в газеты, а когда обернулась, увидела, что его милое, великолепное лицо побледнело.

Он скорчил забавную гримасу, оттопырив нижнюю губу так, что стали видны нижние зубы. Первый раз в жизни он не мог найти слов.

– Ой-ой, – Матильда подлетела к нему и пробежала статью поверх его плеча. – Желаю этому критику сожрать целую тарелку хренов.

– Следи за выражениями, любимая, – сказал Лотто, хотя это вырвалось у нее случайно.

– Нет, серьезно. Как там ее… Фиби Дельмар. Она же все на свете ненавидит. Она разгромила даже последнюю постановку Стоппарда, назвала ее «терпимой». Это она сказала, что пьесы Сьюзен-Лори Паркс – провалившаяся попытка подражания чеховской школе, что, конечно же, полная чушь, потому что Сьюзен-Лори Паркс даже не пыталась подражать Чехову, – она фыркнула. – Быть Сьюзен-Лори Паркс итак довольно непросто. А вот критиком, похоже, раз плюнуть, достаточно просто оценивать пьесы, исходя из собственных предпочтений. Она как провалившийся поет, который ничего не знает, но пытается заработать себе имя, унижая других. Все, что она умеет, – это сыпать гадостями. Не вздумай обращать на это внимания.

– Ага, – вяло отозвался он, встал и беспомощно потоптался, напомнив ей огромного пса, готового вот-вот нырнуть в траву и подремать.

Но затем он пошел в спальню, зарылся в одеяла и так и лежал там, безответный, даже когда Матильда голой прокралась в спальню, вытянула из-под матраса простыню и скользнула руками по всему долговязому телу Лотто, начиная от самых пальцев и вверх, пока ее голова не вынырнула из-под пухового одеяла возле самой его шеи. Однако вялое тело Лотто никак не отозвалось, а его глаза были закрыты. Он никак не отозвался, даже когда она схватила его за руки и прижала обе его ладони к своим ягодицам. Его руки просто соскользнули и жалобно шлепнулись на постель.

Стало быть, ядерный вариант. Матильда рассмеялась про себя. Ох, как же ей нравилась эта беспомощность! Она вышла в сад – тот разросся с тех пор, как за ним перестала ухаживать бедная Бетти, – и сделала несколько телефонных звонков.

В четыре часа раздался звонок в дверь – явился Чолли под руку с Даникой.

– Чмоки-чмоки! – заорала Даника Матильде в уши, а затем: – Мать твою, ты такая красивая, я тебя просто ненавижу!

Затем пришли Рейчел и Элизабетт, они держались за руки – их запястья украшали парные татуировки в виде турнепса. У них спросили, что это значит, но девушки только захихикали и отказались говорить. Следом за ними пришел Эрни и тут же сделал шипучий ягодный джин, последним явился Сэм с малышом в переноске на животе.