Судьбы и фурии - Грофф Лорен - Страница 63

Матильда ступила на первую ступеньку, ведущую вниз.

– С Рождеством! – сказала она, спускаясь. Она была так чиста и пахла сосной. Чиста, как ребенок, и светла, как поток воздуха.

Как поет Флорестан в «Фиделио» Бетховена, опере, посвященной браку, «WELCHDUNKELHIER!»[42].

Это правда. Большинство опер написаны о браке. И лишь несколько супружеских пар можно назвать оперными.

«Как же здесь темно» – так поет Флорестан.

НОВЫЙ ГОД СТАЛ ЕДИНСТВЕННЫМ ДНЕМ в жизни Матильды, когда она по-настоящему поверила в Бога. [Ха.]

Рейчел, Элизабетт и дети все еще спали в гостевой спальне наверху. Матильда сделала булочки и фритату[43]. Вся ее жизнь была бесконечной чередой развлечения других.

Она включила телевизор. На экране царила какая-то суматоха, вспышки черного и желтого, огонь в ночи. Череда тел, накрытых простынями, аккуратные палатки. Какой-то дом с арочными окнами, обугленный, уже без крыши.

Демонстрация чьего-то снятого на телефон видео, вероятно еще до пожара: группа на сцене выкрикивает обратный отсчет до нового года, огни разбрасывают искры, повсюду смеющиеся, кричащие лица.

А теперь они все лежат на земле и их окружают врачи скорой помощи. Обугленная, облезшая кожа, розовая плоть, неизбежно вызывающая в памяти изображения сырого мяса. Матильда почувствовала, как к горлу подкатила легкая тошнота. Она узнала это место. Она была там всего несколько ночей назад. Тяжесть мертвых тел, запертые двери, удушающий дым, крики. Эта сочнотелая девица и американец на высоком барном табурете. Бармен с пушистыми ресницами, прикосновение ее ледяной руки к коже Матильды. Когда она услышала на лестнице шаги Рейчел, тут же выключила телевизор и, прихватив Бог, быстро вышла во дворик, чтобы немного успокоиться на холоде.

Тем же вечером, во время ужина, Рейчел и Элизабетт объявили, что последняя снова ждет ребенка.

Позже, лежа в кровати, Матильда все рыдала и рыдала от сокрушительного чувства благодарности, вины и ужаса от того, чего ей удалось избежать. А Лотто подумал, что это потому, что у его сестры есть такое богатство, как дети, а они все еще ужасно, несправедливо «бедны». И поэтому он тоже присоединился к ней и плакал в ее волосы. Та пропасть, что пролегла между ними, сомкнулась, и они снова стали одним целым.

АЭРОПОРТ ОГЛУШАЛ.

Одиннадцатилетняя Аурелия стояла там в одиночество и решительно ничего не понимала. Но в конце концов она увидела мужчину, который держал табличку с ее именем, и с чувством огромного облегчения поняла, что это, скорее всего, и есть дядя, старший брат ее мамы. Как всегда говорила бабушка, плод ее безудержной юности. Хотя на самом деле ее преклонный возраст был довольно туманной штукой. Мужчина был крупным, округлым, красным и просто излучал обаяние. Он ей уже понравился.

А потом он сказал:

– Нет, mamzelle. Non oncle. Я не ваш дядя. Я ваш водитель.

Она не поняла, и тогда он изобразил руками крутящийся руль.

Девочка проглотила разочарование.

– No parlez français[44], – продолжал водитель. – Except voulez-vous coucher avec moi[45].

Она уставилась на него, и он тут же поправился:

– Нет-нет-нет-нет-нет. No vous. Excusez-moi. No voulez coucher avec vous[46].

Он покраснел еще сильнее и покашливал всю дорогу до машины.

На шоссе водитель ненадолго остановился, чтобы купить ей клубничный молочный коктейль. Он оказался слишком концентрированным, и у девочки разболелся живот, но она выпила его, потому что не хотела обижать доброго водителя. А еще очень боялась заляпать кожаные сиденья машины и всю дорогу до дома дяди старалась держать стаканчик очень осторожно.

Они остановились на дорожке из гравия. Дом оказался тем самым местом, в котором может жить человек, у которого есть собственный водитель. Суровый дом в стиле старой пенсильванской фермы из крупного камня. Старинные окна были такими выпуклыми, что искажали в отражении лежавший вокруг пейзаж. Водитель отнес сумку Аурелии в ее комнату, которая по размерам дважды превосходила квартиру ее бабушки в Париже. За стеной обнаружилась ее персональная ванная комната с зеленым ковриком, похожим на свежую весеннюю травку в парке.

Девочке тут же захотелось лечь на него и проспать несколько дней.

На кухне водитель достал из холодильника тарелку с бледной куриной котлетой, картофельным салатом и бобами, а потом передал ей записку на французском от дяди, в которой тот сообщал, что увидится с ней сразу, как только вернется домой. Кроме того, он подчеркнул, что местное телевидение – лучший способ как можно скорее выучить английский язык. Дядя просил ее не уходить из дома и составить список вещей, которые ей могут понадобиться, – водитель достанет их в течение дня.

Трудно было не заметить, сколько ошибок он наделал в этом коротком письме.

Водитель показал ей, как закрывается дверь, и включил сигнализацию. Его полное лицо было встревоженным, но все же он сообщил, что ему нужно уйти. Аурелия расположилась с едой вблизи наэлектризованного экрана телевизора, где шла какая-то маловразумительная передача про леопардов. Потом она вымыла посуду, убрала ее на место (как ей казалось), а затем на цыпочках взбежала наверх. Она по очереди пробовала открыть каждую дверь, но все двери в доме, кроме двери в ее комнату, были заперты. Аурелия умылась, вымыла ноги, почистила зубы и забралась в постель, хотя та была слишком большой для нее, а в комнате притаилось слишком много теней. В итоге она не выдержала, перенесла пуховое одеяло и подушку в пустой шкаф-кладовую и уснула на пыльном ковре.

Среди ночи она проснулась от того, что почувствовала чей-то взгляд, – какой-то мужчина стоял в дверном проходе и внимательно смотрел на нее. Что-то в его больших глазах и яблочных щеках напомнило Аурелии ее бабушку. Его уши напоминали крошечные, бледные крылья летучей мыши, а лицо было очень похоже на лицо ее матери, хотя и выглядело старше.

– Итак, – сказал он на французском. – Ты и есть та самая дьяволица.

Он выглядел насмешливым, хотя и не улыбался.

Она почувствовала, как у нее перехватило дыхание. С первой же секунды она поняла, что этот человек очень опасен, несмотря на свою показную мягкость и снисходительность. А еще – что ей нужно быть с ним очень осторожной.

– Я не часто бываю дома, – продолжал дядя. – Если тебе понадобится что-то купить, водитель тебя отвезет. Он же будет возить тебя к остановке, куда приходит школьный автобус. И забирать. Мы с тобой будем видеться редко.

Аурелия тихо поблагодарила его – поняла, что промолчать будет намного хуже. Он посмотрел на нее долгим взглядом, а затем сказал:

– Моя мать и меня заставляла спать в шкафу. Попробуй поспать в кровати.

– Хорошо, – пообещала она.

Дядя закрыл дверь, и девочка услышала, как он идет по коридору, открывая и снова закрывая двери – одну за другой. Тишина в доме сгущалась – девочка прислушивалась к ней, пока та не заполнила ее и она снова не провалилась в сон.

В ПЕРВЫЙ ЖЕ ЧАС ее учебы в американской школе мальчишка, сидящий за партой перед Аурелией, обернулся и прошептал:

– Почему шестерка боится семерки? Потому что семь– восемь-девять!

Она не поняла.

– Ты тупая, – сказал он.

Ланч состоял из какого-то непонятного куска хлеба с сыром. Молоко казалось прокисшим. Аурелия сидела на детской площадке, стараясь быть максимально незаметной, хотя для своего возраста была довольно крупной. Мальчишка, пытавшийся пошутить на уроке, подошел к ней в компании трех других ребят.

– Оралия, Оралия, – выкрикивали они, двигая языком за щекой, имитируя руками движение члена.

Это она поняла и пошла к учительнице. Ею оказалась дамочка с лицом младенца и пушистыми белыми волосами, та самая, которая все утро высокомерно отказывалась говорить с Аурелией по-французски.